Сломанные игрушки

— Эванс, — зовет Эш, салютуя мне папкой с отчетностью. — На пару слов. Последние недели я слышу это слишком часто. Я и шагу не делаю без чьего-либо оклика. Меня вызывают на съемочную площадку, на другие локации, на замер для новых костюмов, сфотографироваться для соцсетей, в тренажерный зал, опробовать страховочные тросы, сняться с массовкой, сняться с актерами второго плана. Даже поссать меня раз в три дня стабильно водят под ручку. Потому что на дне рождения Сэм я сорвался, выхлебав несколько пинт пива, и Келли теперь глаз с меня не спускает. Но когда меня зовет Эш, что-то под сердцем замыкается на секунду-другую, обдавая внутренности ударной смесью холода и жара. Ноги становятся непослушными, и я впадаю в оцепенение. Запереться бы в трейлере, и пусть вытаскивает меня оттуда вместе со всей пиар-командой. Я боюсь разговоров с Франклином, боюсь оставаться с ним наедине. Кажется, что не выдержу. Сорвусь к чертовой матери, заору на него в бешенстве, дам понять, что нихрена к нему не остыл. — Ну? Гримеры уходят посреди процесса, оставляя меня с руками разного цвета. Одна под мощным слоем автозагара, а другая все еще бледная, в жиденьких брызгах веснушек. Эш смотрит на это великолепие, чуть вздернув брови, трет щетинистый подбородок и замечает: — Что-то они перестарались. — Не знаю даже, где Роя могло так прожарить, — цежу сквозь зубы, окидывая его притязательным взглядом. Кого угодно другого серый костюм странного кроя мог запросто превратить в жалкое уебище, но не Эша Франклина. Кажется, он и в шерстяном мешке будет выглядеть на десять баллов из десяти по шкале продюсерской презентабельности. — Уверен, что пришел трепаться о работе гримеров? — Нет, — Эш оглядывается по сторонам. Убедившись, что площадка перед трейлерами пуста, он говорит: — Мы же взрослые люди, да, Тейс? Не вижу смысла юлить и ходить вокруг да около, — Эш вдруг серьезнеет, как по щелчку. — Я хочу тебя вернуть. — Ценю твою прямолинейность, Франклин. Его слова не вызывают ничего, кроме горькой ухмылки. Что этот мудак о себе возомнил? Что может ворваться в мою жизнь спустя два года, будто в мелодраматичном повторе? Смотреть на меня так, что сердце сжимает тисками до ебаной тахикардии и крутит, крутит по часовой стрелке, пока мне не станет тошно от собственной бесхребетности? — Я не один, — напоминаю сухо. — Все еще? — Эш даже не изображает удивления. — Потому что по пропуску Майка уже две недели никто не приходит на студию. — Ты закончил? — из последних сил выдерживаю пристальный взгляд его серых глаз. — Я уже могу идти? К черту. Двигаюсь в сторону павильона, чтобы нагнать гримеров, хоть куда-то себя деть. Эш хватает меня за локоть. И держит, не отпуская. — Зачем тебе это, Франклин? — выпаливаю резко. В горле саднит от каждого слова, выдавленного сквозь спазм, сердце в груди бухает озлобленно, обиженно, почти больно. — Объясни. Объясни, блядь, зачем тебе это? — Тебе сказать честно? — Франклин дергает меня на себя легко, едва ли прилагая к тому дополнительные усилия. И говорит хрипло и тихо прямо мне в ухо, как наждаком проходится по нервным окончаниям: — Я тебя тогда отбросил, боясь замараться о твою невинность. Слишком для меня правильный был, видимо, слишком чистый. А когда тебя поломало жизнью, покорежило со всех сторон и выплюнуло на обочину… вот тогда ты мне стал по-настоящему нужен. Противно ли мне от самого себя? Да. Но я не могу ничего с этим сделать теперь. Абсолютно ничего. Пытаюсь, но не могу. Господи. Какой же я больной. Двинутый на всю голову. Потому что мне неинтересны заявления, будто меня любят и только и ждут, чтобы очистить меня от грязи, отмыть хорошенько и залатать дыры в сердце. Потому что никакие другие слова так не проняли бы, как простая констатация факта — я поломанная, испорченная игрушка в руках Эша Франклина. Вот мне вся правда, какая есть. — Теперь я закончил, — он отпускает мою руку и отстраняется. Эш не оправдывается. Ни слова не говорит в свою защиту. Он разворачивается и молча уходит, утыкается в папку с отчетностью, листает страницы. А я смотрю ему вслед и думаю, где же я так безбожно проебался. Почему все внутри меня успокаивается так, будто я ждал только этих слов? * * * Келли подлавливает меня в перерыве между съемками. — Пора отлить в баночку, — тянет она с убийственно милой улыбкой. За спиной Принс для пущей убедительности маячит Грэг, мой агент — оно и понятно, ему же придется разгребать очередную срань, попадись я на старых грешках. — Где я, по-твоему, мог достать выпивку? Я же ночую на студии, — вздыхаю, вырывая контейнер для анализов из рук Келли. — Декораторы из кустов подливали? — Мне все равно, где, — замечает Принс. — Мне главное, чтобы ты был чист, как слеза младенца. Может, мы и дружка твоего заодно проверим? — Дружок у тебя под юбкой, Принс, — огрызаюсь вяло. — Давно, кстати, подозревал. Келли и бровью не ведет, спокойно уточняя: — Майк не появлялся? С чего бы ему появляться, если я отдал ему ключи от дома в Малибу, о котором не знают представители СМИ, и широким жестом позволил делать, что в голову придет? Уж в скудости фантазии Майка я не сомневаюсь — просадит все бабки, закатывая одну вечеринку за другой, но из дома не высунется ни на шаг. Майка можно включать и выключать, держать при себе или держать вдали от себя так, что он ни на секунду не задумается, что действует согласно моим желаниям. Даже моя банковская карта сложнее — когда ею пользуешься, хотя бы вводишь пин-код. — Нет. — Тогда тебе придется выполнять свой долг в гордом одиночестве, — цинично заявляет Принс. — Мы с Грэгом подождем здесь. Я иду в туалет, но когда возвращаюсь, придумав с десяток подколок, какими мог бы сопроводить вручение собственной мочи, Келли и Грэга уже и след простывает. — И захуя я старался? — тихо бормочу в пустоту, оставляя контейнер на парапете. Глядишь, пригодится кому-нибудь. До ночных съемок остается уйма времени, и я бесцельно брожу по студии, разглядывая уличные декорации. Прохожусь мимо бутафорских баров и забегаловок, сворачиваю на улицу, целиком стилизованную под восьмидесятые. В вечернее время здесь пусто — туристы не носятся шумными стайками, снимая каждый дюйм на мобильные. Только редкие сотрудники затаскивают внутрь помещений технику и инвентарь по мелочи. В конце улочки, осененная светом прожекторов, обнаруживается небольшая группа, снимающая последние дубли какого-то сериала с «Эй-Би-Си». Я скучаю некоторое время вместе с ними, прослушивая три раза один и тот же диалог гуляющей парочки, а потом разворачиваюсь и иду обратно. Смеркается, небо постепенно тускнеет, зажигаются один за другим фонари, и ветер становится прохладнее. В это время суток Лос-Анджелес становится терпимым. Не таким суетным, как днем или поздней ночью, не таким невыносимо жарким. В такие моменты кажется, будто я мог бы здесь жить и лишний раз не выебываться. В голове, лениво воюя между собой, брезжат мысли заглянуть в трейлер к Сэм и отвлечься или найти холодного пива. Глупо, учитывая, как пасет меня Келли, и учитывая, сколько раз я давал зарок не прикасаться к бутылке. И боязно. Пустить работу Габриэля коту под хвост именно сейчас, когда процесс вошел в нормальное, спокойное русло. Но когда темп замедляется, а перерывы между съемками становятся все длиннее, мне куда сложнее сдерживаться. Отвлекаться, находить отдушину в работе. И все чаще пресловутый голос шепчет: «Никто не заметит. Это никак не отразится на деле». Ноги несут меня мимо павильона к офису и личным кабинетам съемочной группы. Миную гримерки, студию звукозаписи, петляю по коридору, зацепляя взглядом таблички на дверях — «дизайнер по костюмам», «супервайзер», «звукорежиссер», «ассистент режиссера». «Продюсер». И сразу же под золотистым тиснением: «Эшли Франклин». Дергаю ручку двери. Не думаю, просто дергаю, заходя внутрь и включая свет. Знаю, холодильник Эша дважды в сутки проверяют на наличие прохладительных напитков и при надобности ставят новые. Где-то у него точно есть безалкогольное пиво. Вкус. Мне нужна обманка для вкусовых рецепторов, имитация с эффектом плацебо. Мне же принципиально не приносят ничего, кроме минералки и сладкой газировки. Против воли останавливаюсь на полпути к холодильнику, заглядевшись на рабочий стол. Пустой, только в углу лежит идеально ровная стопка чистой бумаги, на навесной полке расставлены по датам пузатые папки с документацией, а на самом краю примостилась одинокая перевернутая рамка. Подхожу, поднимаю ее и тут же кладу обратно, как обжегшись. На фотографии мы с Эшем во время поездки в Чикаго. Встрепанные от ветра, улыбающиеся в камеру. Уже неделю после пресловутого разговора не случалось никаких поползновений с его стороны — исключительно деловые отношения и пристальный контроль из слепой зоны камер. А эта рамка с фотографией… Франклин не мог просчитать, что я попрусь к нему в кабинет и полюбопытствую, что у него так заботливо оставлено на рабочем столе. Бред. Что Эш делает со снимком? Тихонько дрочит на него в обеденный перерыв? Приходит в начале дня и пялит на наши лица по десять заветных минут в качестве медитации? Почему бы не запихнуть фотографию к сертификатам на полку, а не держать перевернутой на столе? Вновь поднимаю рамку и ставлю на край стола, прислоняя к стене. Пусть эти два идиота смотрят на меня из-за стекла, сколько влезет. Иду к холодильнику, открываю дверцу и тупо гляжу на содержимое. Никакой газировкой и безалкогольным пивом тут и не пахнет: две початых бутылки вискаря и сиротливый кусок сыра в целлофане. Набор бойскаута, черт его подери. — Отошел оттуда быстро. Дергаюсь, отпуская ручку холодильника, и оборачиваюсь на голос. Эш, замерший на пороге, смотрит на меня потемневшими серыми глазами, а его губы кривятся в странной, презрительной ухмылке. — Я, кажется, ясно выразился, — он в два шага оказывается у холодильника и отталкивает меня к стене слитным рывком. Вмазываюсь плечом так, что от боли немеет вся рука, и шиплю сквозь зубы. Сильный мудила. Эш сгребает обе бутылки с полки. — Какого?.. — Я должен был догадаться, — выплевывает Франклин. Он подходит к горшку, откупоривает первую бутылку и ее содержимым поливает и без того чахлый цветок. Вторую он берет за горлышко, указывает ей в мою сторону и рычит: — Должен был, блядь, догадаться. Он с размаху бьет бутылкой о горшок. Бутылка разбивается вдребезги, горшок раскалывается пополам, и воняющая спиртом земля влажными комьями рассыпается по полу, мешаясь с осколками стекла. — Что ты творишь? — у меня, кажется, все бранные слова разом застревают в глотке. Никогда не видел Франклина таким взбешенным, практически потерявшим самообладание. — Решил, что можешь позволить себе, когда захочешь? — спрашивает Эш. Он смотрит на забрызганный виски рукав, резко выпутывается из пиджака и бросает его в кресло. — Решил, что Келли играет с тобой в салочки — «поймает — не поймает»? — Да о чем ты? — выпаливаю, потирая ушибленное плечо. — Я-то откуда знал, что ты у нас глушишь виски в рабочее время? — Эш чуть хмурится, в его взгляде проскальзывает тень сомнения, и я продолжаю с ядом и неприкрытым раздражением: — Да, ты раскусил мой хитрый план. Нахуяриться в хлам у тебя в кабинете и заявить, что ты во всем виноват, Франклин… Куда делась кола? На разбавку, что ли, пустил? Эш молча подходит к тумбочке и открывает дверцу, показывая три полки, доверху набитые разномастными банками. Черт, ну откуда ж я знал, что у него под столом проход в Нарнию сахара и кофеина? — Хочешь сказать, ты притащился сюда за газировкой? — спрашивает Франклин холодно. — За безалкогольным пивом, — отвечаю, с вызовом глядя ему в глаза. — Потому что да, я хотел нахуяриться, но с какой-то стати вдруг решил, что все это, — указываю за дверь, намекая на съемки «Подъема», — важнее. Действительно, почему же? Он смотрит на меня, ничего не говоря, долгие несколько секунд. — Почему пошел в мой кабинет? — на удивление ровно для того напряжения, которое все еще чувствуется во всем его теле, спрашивает Эш. — Дверь Люси первая по коридору. — Не твое собачье дело, — огрызаюсь. Черт. Я ведь действительно мог завернуть в первый попавшийся кабинет. Мог заявиться к Сэм. Мог тупо попросить. — Ошибаешься, — Эш подходит и хватает меня за ворот майки, толкая обратно в стену. Плечо взрывается новым спазмом боли. — Раз уж ты оказался здесь. Оглушительно воняет спиртом. Настолько, что кружится голова. Или пресловутое дыхание Франклина слишком близко, его рука, давящая на солнечное сплетение, делают свое дело. — Зачем тебе снимок? — киваю в сторону стола. Лицо Эша каменеет, а ведь он даже не поворачивает головы в указанном направлении. — Дай угадаю, не мое собачье дело? — Ты знаешь сам. — Ни черта я не знаю, — выплевываю, даже не пытаясь вырваться. Если Эш захочет, то скрутит меня в два счета. Слова вылетают прежде, чем успеваю подумать: — Ты сказал, что хочешь вернуть меня, но не делаешь для этого ничего. Франклин удивлен. Он даже ослабляет хватку на секунду-другую. — А разве я должен? — спрашивает он тихо. И я понимаю, что ляпнул это не в подколку: я действительно ни черта не знаю о его планах. — Я бы никогда не стал тебя принуждать. Подарки, знаки внимания, сладкий треп — тебе это нахер не сдалось. Я поставил тебя перед фактом. Все остальное ты сделал сам. — О чем ты… — Ты на своих ногах приплелся сюда, Тейс, — говорит Эш. Ближе, еще ближе. Он надвигается на меня всем телом по дюйму, заставляя испытывать мучительный недостаток кислорода. Потому что дышать нормально при таком тесном контакте, когда его нога уже практически упирается мне в пах, я не могу. — Мог пойти куда угодно. Но пришел сюда. — Это ничего не значит, — цежу едва слышно. — И это тоже ничего не значит? — Эш кладет руку на мой пах и сжимает стояк сквозь ткань джинсов. Стон, вырывающийся из меня, говорит обо всем красноречивее любых слов. Вот и все. Оправдания, слова, бесконечное чесание языком. Я мог бы привести с десяток аргументов тому, что между мной и Эшем никогда и ничего больше не случится. И слабость собственного тела все равно перечеркнет любую мою пламенную речь. В неосознанном, большей частью отчаянном порыве тянусь к его губам. Не потому, что хочу. А потому, что не могу больше этого не хотеть. Эш отступает так резко, что я чуть не срываюсь на крик. Нет, блядь, нет, ты не можешь так поступить теперь. Сердце бухает у самой глотки при единой мысли: сейчас он уйдет и сделает вид, что вся ситуация — гребаный плод моего больного воображения. — Съемки начинаются через двадцать минут, — он смотрит на часы на запястье, медленно подходит к столу. Я сглатываю, не в силах шелохнуться. Как же просто попасться на его крючок. Как же, мать его, просто. — Но если ты считаешь, что мы еще не закончили разговор… Он берет в руки рамку с фотографией, разглядывает пару секунд и кладет, переворачивая, на стол. — Если ты не против, — комментирует свои действия Эш. Меня накрывает немыслимой силы облегчение, и я слабо усмехаюсь: — Они тебя смущают? Эти прошлые, совершенно другие мы. — Немного, — сознается Эш, возвращаясь обратно. Берет мое лицо в ладони и хрипло спрашивает: — Так на чем мы остановились?