Новая жизнь

      Последующие несколько дней и ночей стали настоящим адом. Анжольрас больше не приходил в сознание, лишь метался в бреду, шепча какие-то обрывки фраз, значение которых оставалось для Грантера неясным, но он все же смутно догадывался, что они связаны с событиями на баррикаде, которые он сам благополучно проспал.       – Оставь. Так надо, – шептал Анжольрас, повторяя эти слова раз за разом, словно какую-то тайную молитву. И Грантер не был уверен, прокручивается ли в его голове в этот момент зарево проигранной битвы или же это просто неосознанная реакция на холодное полотенце, которым он пытался снять жар с пылающего лица своего Аполлона.       Иногда Анжольрас начинал звать кого-то из своих погибших друзей, и это было, пожалуй, самым страшным. В бреду он звал Комбефера, что-то доказывал Курфейраку, злился на Мариуса, не зная, что их больше нет, и они никогда больше не поднимут головы на его зов «на баррикады!» Грантер, несмотря на весь свой цинизм, был потрясен этими страшными обращениями к мертвым. В горле стоял ком от невероятной грусти и жалости к своим друзьям, так глупо и трагически погибшим за пустые идеалы. Но среди всех этих сожалений и мыслей об их несчастной судьбе где-то глубоко внутри его ела черная зависть к тем, чьи имена бессознательно слетали с губ Анжольраса. Потому что имя самого Грантера он не назвал ни разу. Не произнес он его и тогда, когда очнулся. Просто не вспомнил.       – Где я?       Грантеру казалось, что он переживает чувство дежавю. Вновь (и теперь уже, видимо, окончательно) пришедший в себя Анжольрас задавал все тот же вопрос, на который тут же получил все тот же ответ, что и несколько дней назад:       – У меня дома.       Внимательный взгляд холодных голубых глаз остановился на измученном бессонными ночами лице так хорошо известного ему когда-то человека. Грантер видел, что теперь взгляд Анжольраса был ясен и вполне сфокусирован, но при этом, к его удивлению, весьма озадачен. Он ожидал увидеть в его глазах что угодно: ненависть, отвращение, обиду, отчаяние. В глубине души надеялся на благодарность и прощение. Но в итоге получил то, чего не ожидал совсем, – странное смятение в чертах прекрасного лица и нахмуренный лоб, будто Анжольрас пытался что-то усиленно вспомнить, но не мог. И, кажется, не мог он вспомнить именно Грантера.       – Кто ты? – наконец, спросил он. Когда этот вопрос прозвучал несколько дней назад, Грантер не особо обратил на него внимание. Тогда Анжольрас был, и правда, плох и не так удивительно было услышать от него что-то подобное. Но сегодня… Сегодня он выглядел вполне пришедшим в себя. Между тем этот вопрос все еще звучал.       Грантер назвал ему свою фамилию, внимательно следя за его реакцией, не промелькнет ли в его лице тень понимания и ясности. Но нет. Анжольрас вглядывался в него все с той же растерянной напряженностью, хмуря свой высокий лоб.       – Я тебя не помню, – наконец вынес он свой вердикт. Грантер опешил. Если пару дней он еще мог сделать скидку на его полусознательное состояние, то сейчас Анжольрас был вполне в себе, по крайней мере, на вид. И все равно не помнил, кто он такой. И Грантер с грустью подумал о том, насколько очевидно незначительной была его персона для этого юного жреца революции, индифферентного ко всему, что не касалось великих социальных потрясений.       И сейчас личность его спасителя до обидного быстро перестала интересовать Анжольраса. Он сосредоточился на аккуратном исследовании собственных ран, оценивая их характер и, очевидно, прикидывая, откуда они могли взяться. И, судя по всему, не пришел ни к какому выводу, потому что следующий его вопрос был:       – Что со мной произошло?       Грантер облизал сухие губы и недоверчиво посмотрел на Анжольраса:       – Ты, правда, ничего не помнишь?       Тот покачал головой. В голове у Грантера за те несколько секунд, что он медлил с ответом, пронеслись сотни мыслей. Сказать правду? Анжольрас его возненавидит. Но это не главное, это Грантер переживет. Он мирился с его презрением, он перенесет и его ненависть. Все-таки это великий дар – уметь осознавать невозможность, и Грантер им обладал. Он знал, что ему никогда не завоевать не то что любовь (об этом он даже и мечтать не смел), но даже уважение Анжольраса. Поэтому он не боялся ненависти. Хотя нет, все же боялся. Но это было неизбежно. И он привык.       И если бы Грантер искренне считал, что воспоминания о прошлом пойдут его Аполлону на пользу, он бы все ему рассказал, невзирая на собственные чувства. Но он так не считал. Что дадут Анжольрасу воспоминания о баррикаде? Лишь разочарование и боль. Он вновь переживет смерть своих друзей, всю грязь, кровь и убийства, всю агонию поражения и крушения всего, за что он боролся. Он поймет, что повел своих друзей на верную смерть, а сам выжил. Если бы он только возненавидел Грантера за это! Но нет, он возненавидит себя самого. И именно этого и стоило бояться.       Поэтому Грантер не смел даже заикнуться о баррикаде. Ведь можно было ограничиться сухим изложением фактов, сказать полуправду в нескольких словах: «Я спас тебя с баррикады», не вдаваясь в подробности и притворившись посторонним человеком. Но велика была вероятность того, что даже упоминание событий вскользь может вызвать в голове Анжольраса образы и ассоциации, и он все вспомнит. Потому что в подсознании эти воспоминания остались, он бредил ими несколько дней, он называл имена погибших друзей. Анжольрас не забыл окончательно, но одновременно и вспомнить не мог. И Грантер подумал, что сделает все, чтобы он никогда и не вспомнил. Потому что нет в этих воспоминаниях ничего, кроме боли, и ничего они не дадут, кроме разочарования и ненависти к себе. И поэтому начал врать.       – На тебя напали, – выпалил он первое, что пришло в его голову, – Ночью, какие-то бандиты. Знаешь, Париж ими кишит.       – Напали? Бандиты? – переспросил Анжольрас, и Грантер энергично закивал головой, не до конца все же уверенный в том, поверил тот ему или нет.       – А ты тогда кто такой? Случайный прохожий? Кем ты мне приходишься?       Грантер наконец дождался внимания и к собственной персоне.       – Твой друг, – ответил он, не задумываясь, значительно повышая собственный статус. – Лучший, – после небольшой паузы добавил он. Врать – так напропалую.       Анжольрас посмотрел на него с подозрением, но ничего не сказал на это и перешел к следующему вопросу:       – Хорошо. А кто тогда я?       – Антуан Анжольрас, студент факультета античной истории, 22 года, хороший человек, мой лучший друг. Даже не знаю, что еще добавить, – Грантеру казалось, что он сам постепенно начинает верить в собственную ложь об этой мифической дружбе.       – А моя семья? У меня есть семья?       – Есть, но я мало что о них знаю. Вы не сошлись характерами с отцом, и ты сбежал из дома, – Грантер предпочел умолчать о политической подоплеке этих разногласий. – Года четыре уже с родителями не виделся.       – Понятно, – сказал Анжольрас и замолчал на какое-то время, очевидно, обдумывая в своей голове следующий вопрос. И Грантер решил, что сейчас настал удобный момент избежать дальнейшего продолжения неприятного диалога. Чувствуя, что ему нужна передышка, чтобы самому разобраться в этом сплетении правды и лжи, Грантер поспешил встать и буквально выбежал из комнаты, пробурчав нечто нечленораздельное про домовладелицу, которая просила его спуститься к ней.       Захлопывая за собой дверь, Грантер вздохнул с облегчением и еще какое-то время просто стоял снаружи, утомленно прислонившись к стене.       Слишком много вопросов. И уже слишком много лжи. Грантер знал, насколько Анжольрас ее ненавидит. Но в то же время он был уверен, что делает все правильно. Эта ложь была во спасение. Он бы сказал, что она была угодна богу, если бы верил в него. Грантер видел в этом какое-то странное знамение судьбы. Он смог спасти Анжольраса с баррикады, и он должен защитить его и теперь. От будущих баррикад и революций. Он не даст ему вернуться на путь собственной героической глупости, погубивший его друзей и чуть не погубивший его самого. Грантер поможет ему начать новую жизнь без всяких высших идеалов, республик и прав человека. Обычную счастливую человеческую жизнь.