Новая жизнь

      Жаркая июньская ночь никак не способствовала ясности мыслей или какому бы то ни было умственному очищению. Душный воздух, казалось, словно сговорившись с заботами и безрадостными умозаключениями в его голове, тяготил сознание, заставляя погружаться в еще большее отчаяние. Грантер видел какую-то грустную иронию в том, что он оказался неспособен завоевать расположение Анжольраса даже сейчас, когда тот потерял память. Вся ситуация выглядела как второй шанс, щедро подаренный ему судьбой и который Грантер тут же, всего за несколько дней умудрился спустить ко всем чертям. Видимо, такова была его доля – быть вечно презираемым Анжольрасом. И никуда ему от этого не деться.       Ноги несли его в знакомом направлении к пивнушке на Менской заставе, где он надеялся по обыкновению залить свою печаль изрядной порцией алкогольного веселья. Вваливаясь в душную, насквозь пропахшую винными и табачными парами залу, Грантер сразу же погрузился в привычную атмосферу всеобщей пьяной беззаботности и забытья. К нему в момент потянулись руки его приятелей и знакомых, завсегдатаев этой пивнушки, и Грантер, смеясь, отвечал на их рукопожатия одновременно с сыпавшимися на него со всех сторон вопросами:       – Говорят, ты побывал на баррикадах?       – Разве что из винных бутылок, – под общий гогот отвечал Грантер. – Храбро сражался под флагом "Смерть зеленой фее".       – Ну, и как? Победил?       – Друг мой, – Грантер фамильярно обнял за плечи человека, задавшего ему этот вопрос. – Разве ты не видишь, что я вновь вернулся в лоно алкогольной монархии? Да здравствует его величество абсент! – крикнул он, поднимая вверх непонятно откуда оказавшийся в его руке стакан с мутно-зеленой жидкостью, под крики вторившей ему веселой компании забулдыг.       И, кажется, когда в зале вдруг появился Леба, Грантер был уже окончательно пьян. Пьян настолько, что с трудом узнал своего приятеля, который пытался задавать ему какие-то вопросы, касающиеся недавних событий и самочувствия "одной известной нам личности", как он осторожно выразился, избегая называть Анжольраса по имени. Но Грантер был не то что не в состоянии ответить ему что-либо связное, он был уже не в состоянии даже прямо стоять, поэтому сердобольный Леба вывел своего горе-приятеля из кабака на свежий воздух и фактически на себе дотащил его до собственного дома. В квартиру самого Грантера Леба идти не рискнул. Слишком боялся даже приближаться к месту, где находился человек, излишняя осведомленность о судьбе которого могла обернуться гильотиной.       Грантер, проснувшийся на утро с дикой головной болью, не сразу сообразил, где он находится, но пришедший в комнату с чашкой кофе Леба заставил его более-менее восстановить в памяти события прошлого вечера.       – Спасибо, – хрипло пробормотал он, не узнавая собственный голос, благодаря своего друга одновременно и за кофе, и за то, что тот не дал ему прозябать в полусознательном состоянии всю ночь где-нибудь на улице, потому что до дома он бы самостоятельно вряд ли добрался. Мысль о доме, мелькнувшая в его голове, стала импульсом для мгновенного построения дальнейшей логической цепочки.       – Черт возьми! Анжольрас! – воскликнул Грантер, вдруг вскакивая на ноги и чуть не опрокидывая чашку. – Я же оставил его одного на целую ночь!       Ни кофе, ни Леба, ни собственная головная боль его больше не интересовали. Он судорожно бросился одеваться, одновременно пытаясь более-менее привести себя в порядок и перебить одеколоном, позаимствованным у приятеля, запах перегара. И в процессе всех этих нехитрых манипуляций Леба все же успел задать ему несколько интересующих его вопросов.       – Как этот революционер, которого ты спас, отреагировал на тебя, когда очнулся?       Грантер на секунду прервал свое сосредоточенное застегивание пуговиц на собственном жилете и, ухмыльнувшись, взглянул на своего приятеля:       – Спросил, кто я такой.       Леба посмотрел на него удивленно, не совсем понимая, шутит его друг или говорит серьезно.       – Он потерял память. Не помнит ничего. Даже собственного имени, – уже без тени улыбки пояснил тот.       – Ну, я надеюсь, ты ознакомил его с подробностями его бурной биографии?       – Угу, альтернативной биографии, – нехотя признался Грантер.       – Николас... – в каком-то не совсем понятном страхе выдохнул Леба. Складывалось ощущение, что он боится, кажется, всего на свете. – Что ты задумал?       Грантер пожал плечами:       – Да ничего. Просто не хочу, чтобы он снова побежал на баррикады, как только будет в состоянии встать с постели. И не хочу, чтобы он вспоминал обо всем этом. Ну, знаешь... Там ведь погибли все его друзья... И в целом, вряд ли у него остались какие-то позитивные впечатления от этой бойни.       – Но он ведь может однажды все вспомнить, Николас. Подумай об этом.       – Может вспомнить, говоришь? – оживился Грантер. – Значит, может и не вспомнить?       – Любая мелочь, связанная с его прошлой жизнью, будет наталкивать его на воспоминания, – продолжал настаивать на своем Леба. – Книги, которые он раньше читал, места, в которых раньше бывал, лица, которые видел, – все! Абсолютно все! Ты не убережешь его от воспоминаний! Весь Париж, все его улицы, скверы и дома будут против тебя!       – Значит, мы уедем из Парижа, – спокойно ответил Грантер. Эта мысль, порожденная словами Леба, только сейчас пришла ему в голову, но он сразу же посчитал ее весьма здравой. Во-первых, это действительно могло уберечь Анжольраса от ненужных воспоминаний, а во-вторых, переезд был спасением от бесконечных зачисток, которым подвергался Париж после восстания.       Леба лишь покачал головой и больше не задавал вопросов. Только когда они уже стояли в дверях и прощались, он сказал:       – Меня удивляет такая забота об этом человеке. Вы ведь даже не были друзьями...       – Теперь уже были, – рассмеялся Грантер, не желая затрагивать эту слишком личную для него тему и поэтому сводя все в шутку. – Ну, согласно моей альтернативной истории.       – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь...       – Не сомневайся, – уверенно улыбнулся Грантер, махая другу на прощание рукой и сбегая вниз по лестнице на улицу.       Дорога до дома заняла у него около получаса, и, когда он наконец оказался перед знакомой дверью, был уже полдень. Проскользнуть в свою комнату незамеченным у Грантера не получилось: внизу он наткнулся на мадам Бриссо, которая, казалось, ждала его прихода.       – Снова напился, – ворчливо констатировала она, принюхиваясь к запаху перегара, который Грантеру все же не удалось заглушить одеколоном Леба. – Правильно! Пока ты шатаешься где-то по ночам, я должна присматривать за твоим больным другом!       Ее брюзжание было настолько обычным явлением, что Грантер даже не сразу уловил смысл сказанных ею слов, но только тот дошел до его сознания, как он замер от ужаса, с трудом выговаривая слова и все еще надеясь, что ослышался:       – Моим другом?       – А то чьим же! – взмахнула руками женщина. – Высокий красавец-блондин! Вышел на лестницу искать тебя!       – Вышел на лестницу?! – воскликнул Грантер. В его голосе одновременно смешались и удивление, и злость, и ужас, и беспокойство за состояние Анжольраса. – У него же могли открыться раны, – пробормотал он, больше не слушая мадам Бриссо и бегом поднимаясь наверх.       Лежавший в кровати Анжольрас вздрогнул от неожиданности, когда Грантер с перекошенным от злости то ли на него, то ли на себя самого лицом ворвался в комнату и, громко хлопая дверью позади себя, закричал:       – Какого черта ты встал с кровати?!       Анжольрас посмотрел на него совершенно спокойным невозмутимым взглядом, отложил в сторону книгу, которую читал до его прихода, и ответил ему таким тоном, будто объяснял нечто само сбой разумеющееся годовалому малышу:       – Ты вчера был явно раздосадован нашим разговором, пропал на всю ночь. Я беспокоился. Поэтому утром решил отправиться за тобой, правда, сил у меня хватило лишь дойти до лестницы, – слегка улыбнулся он. – Зато эта добрая женщина, мадам Бриссо, пояснила мне, что беспокоиться не стоит. Твои ночные… ммм… похождения, – Анжольрас так долго подбирал это слово, что у Грантера теперь не оставалось сомнений в том, что мадам Бриссо пояснила ему, какого характера были эти похождения, – Так вот, твои ночные похождения – это дело обычное. Так она сказала.       – Больше не выходи из комнаты без меня, хорошо? – взяв себя в руки, сказал ему Грантер. – Это опасно не только для твоего здоровья. Это.. Это…       – Как-то связано с той правдой, которую ты не хочешь мне открывать? – догадался Анжольрас.       – Именно.       – Как твои раны? Все в порядке? – спросил Грантер, уходя от неприятной темы.       – Все в порядке, – холодно отозвался Анжольрас.       – Позволишь мне взглянуть?       – В этом нет необходимости.       – Я все же предпочел бы убедится в этом лично, – тоном не терпящим возражений сказал Грантер, сам поражаясь собственной неожиданной храбрости и тому, что он посмел, кажется, впервые в жизни открыто перечить своему лидеру, который в ответ окинул его взглядом, не предвещающим ничего хорошего.       – Может, для начала позаботишься о себе самом? – осадил его Анжольрас, намекая на его крайне помятый после бурной ночи вид. Грантер уже протянувший руку, чтобы сдернуть с него одеяло, так и застыл в этой позе. – Если тебя это успокоит, то мадам Бриссо уже сменила мне повязки.       Пальцы Грантера сжались в кулак и он опустил руку, оставляя попытки дотронуться до Анжольраса и признавая собственное поражение. Он мысленно осыпал себя самого самыми страшными ругательствами за то, что с завидным постоянством повторял собственные ошибки, перенося их из прошлой жизни в эту, новую жизнь. И ведь он ничего не мог с собой поделать. Как и прежде, Анжольрас смотрел на него с плохо скрываемым отвращением. И Грантер подумал о том, что он вновь подвел своего прекрасного Аполлона. Не смог помочь. Оставил одного тогда, когда должен был быть рядом.       Грантер уже хотел было вновь спуститься вниз, чтобы продолжить прерванный разговор с мадам Бриссо, как вдруг его взгляд упал на книгу, которую читал Анжольрас до его прихода. "Общественный договор" Руссо. Грантер чуть ли не зарычал от бессилия, хватая злосчастную писанину с явным намерением сжечь ее в кухонной печи.       – Я вернусь и найду тебе что-нибудь нормальное почитать, – пообещал он в ответ на возмущения Анжольраса, мысленно проклиная тот день, когда додумался позаимствовать несчастливое сочинение Руссо у Комбефера, и коря себя за то, что еще и оставил эту гадость в своей квартире.       Все-таки Леба был прав. Все играло против него. Все книги Парижа, все его улицы, скверы и дома, но главное – сам Грантер, сам со свои слабостями и пьянством был сейчас своим злейшим врагом. Но как бы то ни было, в этой битве он был намерен стоять до конца. Стоять насмерть. Потому что сейчас Грантер вел бой не за себя. За Анжольраса. За его будущее. И каким бы трусом, неудачником и жалким пьяницей Грантер не был, в этот раз он не мог проиграть.