Новая жизнь

      Несмотря на то, что изначально ничего в поведении мадам Бриссо не предвещало неладного, появление Анжольраса на лестнице не обошлось без последствий. Стоило Грантеру спуститься на кухню за тарелкой супа, попутно швыряя в огонь злосчастного Руссо, как хозяйка тут же бросила на своего постояльца короткий нерешительный взгляд. Такой обычно бывает у людей, которые не хотят что-то говорить, но все же понимают, что должны и разговор неизбежен.       – Грантер, милый, ты же знаешь, как хорошо я к тебе отношусь...       Сам Грантер на этих словах чуть не подавился яблоком, прихваченным им из корзины, стоящей у входа на кухню. Подобное начало разговора обычно не предвещало ничего хорошего, так как вслед за слащавым предисловием обычно следовало неизбежное "но".       – И твой друг вызывает у меня самые светлые материнские чувства, – мадам Бриссо откровенно затянула с этим самым предисловием       – Но, – наконец, решительно сказала она, переходя к сути. И Грантер насторожился, примерно догадываясь, о чем пойдет речь.       – Я знаю, откуда ты притащил своего друга в тот день, – вздохнув, сказала домовладелица. Видно было, что слова даются ей с большим трудом. – Я знаю, что происходило в тот день и догадываюсь, к чему причастен этот юноша, – шептала она, озираясь по сторонам, будто в любую секунду из печи или из-за мешков с картошкой могли выскочить доблестные парижские жандармы.       Грантер понял, к чему клонит хозяйка, и ему ничего не оставалось, кроме как пообещать ей:       – Мы скоро съедем, мадам.       Однако и у Грантера было свое «но» – Анжольрас, который в его нынешнем состоянии пока еще не был готов к длительному путешествию.       – Но дайте нам только хотя бы неделю отсрочки, – попросил он, глядя на домовладелицу умоляющими глазами. – Я боюсь, мой друг пока не до конца оправился, и переезд будет слишком тяжел для него. Ведь нам нужно не просто найти другую квартиру, нужно покинуть Париж. Всего неделю отсрочки? Я прошу Вас.       – Конечно, конечно, – залепетала растроганная его словами мадам Бриссо, в которой и так страх перед властями боролся с природной добротой. – Конечно, этот юноша должен сначала поправиться. Я не настаиваю, чтобы вы съезжали прямо сейчас. Конечно, нет.       Грантеру показалось, что она сейчас заплачет, настолько разрывали ее бедное сердце противоречивые чувства – желание помочь ближнему и одновременно страх за собственную семью. Проникаясь жалостью к несчастной женщине, Грантер подошел к ней и обнял ее за плечи. Мадам Бриссо даже всхлипнула.       – Мадам, я безмерно Вам благодарен за все, что вы для нас сделали. А это, правда, не мало. Спасибо Вам.       Сказав это, он улыбнулся и размашисто чмокнул хозяйку в щеку. Та захохотала, отталкивая его и украдкой утирая передником выступившие на глазах слезы. Грантер надеялся, что ему все же удалось снять хотя бы часть груза совести с ее души.       Уже уходя с кухни с тарелкой супа для Анжольраса, он вдруг остановился –внезапная страшная мысль пришла ему в голову.       – Мадам, а Вы ведь на разговаривали с моим другом про то... ну, про то, что произошло в тот день?       Грантер подумал, что употреблять слова, вроде "баррикады" или "восстание" не стоит, если он не хочет довести бедную женщину до обморока. Она и так побледнела:       – Нет. Конечно, нет. Ни слова.       Он кивнул, улыбнулся ей напоследок и вышел из кухни.       Пока Анжольрас ел (а ел он теперь сам, пусть и сидя в кровати с подносом на коленях), Грантер мучительно обдумывал сложившееся положение. Переезд был неизбежен. И дело было не в мадам Бриссо и даже не столько в жандармах. В конце концов, для них Анжольрас был мертв. Куда больше Грантера настораживали слова Леба. Париж был одним большим воспоминанием, и поэтому необходимо было покинуть этот город как можно быстрее. Уехать. Но куда? Сам Грантер был родом из Гавра, портового городка на севере Франции, и его первой мыслью было переехать именно туда. Холодные воды Ла-Манша, полная смена обстановки – все это должно было пойти Анжольрасу на пользу. Тем более Гавр находился не так далеко от Парижа: туда легко можно было добраться на пароме по Сене. Пара дней пути, не больше. Но перспектива встречи с родителями Грантера не особо радовала. Тем более он даже не представлял, как представить им Анжольраса, как объяснить им свое внезапное возвращение. Снова придется врать, увиливать... Куда проще было бы без этого.       И тут Грантеру пришла в голову замечательная мысль. Почему бы не остановиться у друзей? Слава богу, он был человеком общительным, так что приятелей ему хватало во всех концах Франции. И перебирая в уме список своих знакомых, он решил, что наиболее оптимальным вариантом для них с Анжольрасом будет Лион, куда около полугода назад переехал его давний парижский знакомый по фамилии Реньо. Славный малый, промышлявший живописью, что, по мнению Грантера, делало его весьма далеким от политики. Это, в общем-то, и было его главным достоинством, склонившим чашу весов в итоге в его пользу.       Не желая откладывать дело в долгий ящик, Грантер тут же настрочил своему лионскому приятелю короткое письмо с сообщением о скором приезде и с просьбой подыскать ему с другом недорогую квартиру на первое время. Письмо он передал вместе с двенадцатилетним сыном хозяйки, когда спустился на кухню, чтобы отнести пустую тарелку от супа. Мальчишка смешно попробовал на зуб данную ему монету и очевидно удовлетворенный ее качеством, убежал на улицу, придерживая ладонью карман куртки, в котором лежало письмо. Глядя ему вслед, Грантер вспомнил о Гавроше, мальчишке, крутившемся вокруг восставших еще в самом начале строительства баррикады. Он не знал, что с ним стало, но искренне надеялся, что малышу все же удалось спастись от этой кровавой бойни.       С этими мыслями Грантер вновь поднялся к себе в комнату, тут же оказываясь под пристальным взглядом холодных голубых глаз. Казалось бы, он должен был уже привыкнуть, но все равно каждый раз ему было не по себе от этого пронзительного взгляда. Анжольрас будто видел его насквозь, чувствовал всю его ложь и смотрел на него с немым укором. Хотя, возможно, это была лишь паранойя, порожденная его собственной неспокойной совестью.       Стараясь хоть как-то избавиться от этого пронзительного взгляда и гнетущей тишины, Грантер стал разбирать собственные книги, в беспорядке разбросанные практически по всем углам его скромного жилища. В конце концов, он обещал найти Анжольрасу что-нибудь почитать. Дидро, Вольтера, Монтескье и прочую опасную литературу он складывал в отдельную стопку, намереваясь тотчас же спуститься и сжечь их и удивляясь, почему он не сделал этого раньше.       – Я нашел для тебя кое-что, – наконец сказал Грантер, протягивая Анжольрасу на выбор бульварный роман, принесенный ему когда-то Курфейраком, и медицинскую энциклопедию, изъятую у Жоли за проигрыш в домино. Остальные книги, так или иначе, касались политики, философии или античной истории. Большую часть из них Грантер даже не открывал, но желание хотя бы немного соответствовать остальным «друзьям азбуки» заставляло его коллекционировать эти книги с твердым намерением когда-нибудь их прочесть и доказать Анжольрасу, что он не так уж и безнадежен. Мечты остались мечтами.       – Спасибо, – Анжольрас удивленно взглянул на обложки, но ничего не сказал, с благодарностью принимая книги и откладывая их на тумбочку рядом с кроватью.       Решив, что задача выполнена, Грантер отвернулся от него и уже почти направился к столу, собираясь вынести стопку опасной литературы вниз, как вдруг на его запястье мягко легла рука Анжольраса, и он остановился, пораженный. Одно это прикосновение дрожью отдалось во всем его теле, и он обернулся, чтобы встретиться с, кажется, даже немного потеплевшим ясно-голубым взглядом.       – Николас.       Грантер до сих пор никак не мог привыкнуть к тому, что Анжольрас называл его по имени, хотя сам же инициировал это вместе с их выдуманной дружбой. И все равно каждый раз он чувствовал, будто недостоин этого. И сам все никак не мог заставить себя назвать по имени самого Анжольраса.       – Николас, – вновь повторил тот, пытаясь завладеть его вниманием. И когда Грантер посмотрел на него выжидающе-вопросительно, наконец сказал, – Мне нужно извиниться перед тобой. Я был несправедлив.       – Что, прости? – ошарашенно переспросил Грантер, не веря собственным ушам. Если бы кто-то ему сказал, что перед ним однажды будет извиняться сам Анжольрас, он бы подумал, что его собеседник – куда больший пьяница, чем он сам.       – Я был несправедлив к тебе, – между тем на полном серьезе говорил его светловолосый бог, и ему хотелось рассмеяться, настолько нелепой казалась вся эта ситуация – безупречный Анжольрас говорит о том, что был несправедлив к нему, Николасу Грантеру, насквозь пропитанному алкоголем и ложью.       – Я упрекал тебя за то, что ты скрываешь от меня правду. Не то что бы я считаю, что ты поступаешь правильно, – тут же поспешил добавить Анжольрас. – Но как бы то ни было, я действительно благодарен тебе за твою заботу, за все, что ты сделал и делаешь для меня.       – Да в этом нет ничего такого, мы же друзья, – смущенно улыбнулся Грантер, все же лишний раз не забывая вплести в разговор свою легенду о вымышленной дружбе. И, кажется, в этот раз попал более чем в точку.       – Да, именно поэтому, я и подумал, что мне следует извиниться, – вдруг оживился Анжольрас. – Был момент, когда я подумал, что и в этом ты мне врешь и что мы вовсе никакие не друзья с тобой.       Грантер похолодел.       – И прости мне мое сомнение. И даже некоторую жестокость по отношению к тебе. Я был несправедлив.       И Грантер испытал чувство облегчения.       Возможно, Анжольрас ждал от него какого-то столь же возвышенного ответа на эти дружеские излияния, ждал каких-нибудь благородных слов вроде "не стоит извинений" или "и ты меня прости", но Грантер оставался самим собой. Тем более он был в неописуемом восторге от того, что его Аполлон снизошел со своей божественной высоты и наконец не просто заметил, но и оценил его скромную заботу о нем. И растроганный до глубины души, Грантер в порыве чувств обнял пораженного подобной реакцией Анжольраса и прошептал:       – Ты прощен.       Тот напрягся, испытывая ощущение дискомфорта от столь неожиданно близкого контакта – бурные проявления чувств всегда вызывали у него некоторое отторжение. Но через пару секунд Анжольрас все же поборол себя и даже дружески похлопал друга по плечу, улыбаясь. В конце концов, подумал он, кем бы ни был этот странный несуразный человек и какую бы правду ни скрывал, ясно было одно – забота и беспокойство Грантера были абсолютно искренними. Порой даже чересчур. Что немало удивляло Анжольраса. И в условиях отсутствия какой-либо достоверной информации о прошлом, от которой так тщательно уберегал его друг, в его голове постепенно начала выстраиваться своя альтернативная картина событий.