Новая жизнь

      Их встречал Реньо. Он был все таким же долговязым и нескладным, каким Грантер его помнил. И его лицо все так же неизменно озаряла широкая улыбка, которая, казалось, никогда не сходила с его губ.       – Грантер! Дружище! Сколько лет, сколько зим! – закричал Реньо, встречая его с распростертыми объятиями и какой-то чрезмерной радостью. Со стороны могло показаться, что они, и правда, были чуть ли не лучшими друзьями, хотя на самом деле они лишь пили несколько раз в одной компании. Но этот чересчур бурное воодушевление объяснялось природной любовью Реньо к людям, которая искрилась в каждом его жесте, в каждой его непомерно широкой, но самой искренней улыбке. Этот нескладный неловкий художник с детским лицом, казалось, любил весь мир в целом и каждого человека по отдельности.       Грантер тут же мысленно противопоставил его холодному Анжольрасу, готовому умереть за человечество в целом, но при этом скупящемуся на доброе слово в адрес своего ближнего. И подумал, что, пожалуй, вклад Реньо во вселенское благоденствие куда более ценен.       Грантер был уверен, что, несмотря на их крайне непродолжительное знакомство, Реньо и в самом деле воспринимает его, как друга. И совершенно искренне. Потому что он любит весь мир, при этом это любовь имеет весьма конкретное проявление. Поэтому Грантер был нисколько не удивлен, когда с тем же пылом Реньо подскочил и к Анжольрасу, которого вообще видел первый раз в жизни, и принялся с самой сердечной теплотой трясти ему руку, трогать за плечи и вовлекать в ничего не смыслящий разговор о том, как прошло их путешествие. На фоне этого фонтана из теплоты и дружелюбия Анжольрас, опешивший от такого количества обрушившегося на него внимания и явно не особо обрадованный этому, еще больше напоминал мраморное изваяние, односложно реагируя на сыпавшиеся в его сторону вопросы и ремарки.       Некоторое время наслаждаясь этим зрелищем, Грантер все же проникся сочувствием к Анжольрасу, которому, судя по его лицу, навязчивое дружелюбие Реньо было в тягость, и, когда они пересели в фиакр, он переключил внимание своего неугомонного приятеля на себя.       – Как у тебя самого-то жизнь складывается? Все в искусстве или нашел какую-то стоящую профессию?       Реньо захохотал.       – Ни на какую стоящую профессию я не годен, поэтому все еще выписываю портреты толстых буржуа с орлами с колоннами на заднем плане. Но я не жалуюсь. Доход с этого неплохой.       – И сколько получаешь за портрет? – заинтересовался Грантер, который и сам какое-то время занимался живописью.       Реньо назвал цифру, и он прикинул в уме, что цена действительно не так плоха. Шиковать не будешь, но прожить на эту сумму вполне можно. А если еще подрабатывать, скажем, корректором в какой-нибудь газете…       – Ты же тоже занимался живописью, – припомнил Реньо. – Могу порекомендовать тебя некоторым своим клиентам. Хочешь?       – Ты занимался живописью? – удивленно спросил Анжольрас, до этого хранивший молчание и отвлеченно смотревший в окно, казалось, даже не слушая их разговор. Но так только казалось.       – Чем я только не занимался, – захохотал Грантер, смущенный искренним интересом к собственной персоне со стороны того, чьего внимания и одобрения он всегда так отчаянно и безуспешно добивался.       – Да ладно тебе скромничать! – рассмеялся Реньо, хлопая Грантера по плечу. – Я видел твои наброски! Не знаю, как у тебя с живописью, Грантер, но рисунок у тебя превосходен!       Грантер мысленно поблагодарил бога за то, что Реньо, который действительно как-то раз видел его наброски, не признал в Анжольрасе того, чей нарисованный образ занимал большую часть его альбома.       – На самом деле, если ты дашь мне рекомендации, я буду очень благодарен, – уже серьезно сказал он, обращаясь к своему приятелю. – Деньги мне действительно нужны.       – Договорились, – подмигнул ему Реньо. – О! Мы как раз приехали! Сейчас увидите, какие хоромы я вам подобрал! Сколько стараний я вложил в это дело! – весело восклицал он, размахивая руками и увлекая своих новоиспеченных друзей за собой.       Реньо действительно постарался на славу. Квартира была небольшой, но светлой и весьма аккуратной. Тесновато конечно, всего одна комната с двумя кроватями, но за такие деньги это был весьма достойный вариант. Реньо, наверняка, пришлось побегать, чтобы устроить все наилучшим образом.       – Ну, как? – возбужденно спросил долговязый художник, нетерпеливо всматриваясь в лицо Грантера и ожидая его вердикта.       – Выше всяких похвал! – рассмеялся тот, обнимая приятеля в знак благодарности. Реньо засиял, словно ребенок, и Грантер поймал себя на мысли, что своей взбаламошенностью и сердечностью он отчасти напоминает ему Курфейрака. – Спасибо, друг, – добавил он, выпуская того из объятий. Реньо тут же подскочил к Анжольрасу, с отсутствующим видом облокачивающегося о стену и, очевидно, ждущего скорейшего ухода назойливого нового знакомого.       – А тебе как, Анжольрас? Нравится?       – Да, – односложно ответил тот, что, впрочем, никак не повлияло на ширину и лучезарность улыбки, которой его одарил Реньо.       – Располагайтесь. Вам надо отдохнуть после дороги, но завтра вечером будьте готовы отпраздновать новоселье. Я зайду за вами в районе семи. Познакомлю вас со своими приятелями. Самыми достойнейшими людьми Лиона! – захохотал он. – Так что ждите.       – С нетерпением, – весело отозвался Грантер, выходя на лестницу, чтобы проводить его. – Еще раз спасибо тебе. За все это, – улыбнулся он, прощаясь с Реньо, которого он, казалось, уже любил всем сердцем.       – Пустяки, – махнул рукой тот, обнимая Грантера напоследок и быстро спускаясь по лестнице вниз, уже с нижнего этажа выкрикивая, в качестве напоминания: «Завтра в семь», – и выбегая на улицу.       – Славный малый, – не удержался от комментария Грантер, возвращаясь в квартиру.       – Его слишком много, – отозвался Анжольрас, что, впрочем, было ожидаемо. Но вдруг, довольно улыбнувшись, он добавил: – Ты зря согласился на эту посиделку, Николас. Ты же не пьешь.       – Я не напиваюсь, – поправил его Грантер. – Бокал вина я себе позволить могу. Иначе это будет выглядеть немного странно, согласись.       Анжольрас фыркнул, усаживаясь на кровать, и, вытягиваясь на ней, уперся затылком в стену.       – Мы, конечно, договаривались о другом, но даже так я все равно выиграю. Ты завтра же закончишь это новоселье, напившись до невменяемого состояния.       Грантер сел напротив него. Анжольрас выразительно посмотрел на грязные сапоги, которые тот не удосужился снять, входя в комнату, но Грантер проигнорировал его взгляд, продолжая диалог:       – Полагаю, в таком случае ты уже придумал вопрос, который хочешь мне задать?       – Да.       – Какой же?       – Кем я работал? Чем занимался? – не раздумывая, ответил Анжольрас. – Ты сегодня начал говорить про работу, и я понял, что мне тоже нужно будет ее искать. А я даже не знаю, что я умею делать.       Грантер захохотал.       – Я сомневаюсь, что ты когда-либо в своей жизни работал или нуждался в деньгах, Антуан. Я же говорил, что твои родители – богачи.       – Но ты говорил, что я в ссоре с отцом.       – Очевидно, это не повлияло на твое денежное содержание, – пожал плечами Грантер. Он никогда особо не задумывался над вопросом, откуда Анжольрас брал деньги, но, судя по его аккуратной одежде, всегда чистым и выглаженным сорочкам, начищенным до блеска сапогам и готовности одолжить требуемую сумму любому из «Друзей азбуки», денег у него было достаточно. Да и на работу времени не было, слишком он был занят подготовкой революции.       Только сейчас Грантер задумался, почему столь принципиальный Анжольрас не гнушался жить на деньги своего отца-роялиста, но ответ пришел к нему быстро. Любые средства хороши для достижения благой цели – в этом было кредо Анжольраса. Этим он отличался от того же Комбефера, например. Целью Анжольраса была революция, и деньги ему были нужны, какими бы постыдными они не были. Цель оправдывала средства. Да, Анжольрас использовал эти деньги экономно, никогда не тратил лишнего, но он не гнушался их брать на, как он считал, благое дело.       И осознание этого на секунду заставило Грантера задуматься о том, а не была ли совесть его безупречного бога омрачена убийством человека за те несколько дней баррикады. Ведь если цель оправдывает средства, то этого стоило ожидать. Нет, конечно, они все убивали там в пылу битвы. Либо ты, либо тебя. Но холодное осознанное убийство... Не аффект, но расчет. Приходилось ли Анжольрасу убивать предателя? Стрелять во врага из-под прикрытия, отчетливо видя его лицо и все равно спуская курок? Ведь все средства хороши ради революции, республики, Франции. И как бы ни страшно было Грантеру эту осознавать, он был почти уверен, что Анжольрас способен на взвешенное обдуманное убийство.       Но сейчас безжалостный лидер революции совершенно по-домашнему ерзал на кровати напротив него, пытаясь устроиться поудобнее, и говорил про такие обыденные вещи, как поиск работы. И Грантер был рад прогнать из головы мрачные мысли и сосредоточиться на этом прекрасном и вновь недовольном лице и отросших золотых кудрях.       – Мне нужна работа, – настойчиво повторил Анжольрас, что, впрочем, совершенно не входило в планы Грантера. Он, напротив, думал о том, что сам прекрасно мог бы обеспечивать их обоих. И с радостью бы это делал. Грантер предпочел бы, чтобы Анжольрас оставался дома, так ему самому было бы спокойнее. Но в то же время, видя его решительный настрой, Грантер понимал: предполагать, что тот согласиться сидеть дома, – неимоверно глупо.       – Чем я мог бы заниматься? – продолжал упорствовать Анжольрас. Грантер утомленно вздохнул, настолько невыносимой была эта настойчивость, но вдруг в его голове возникла идея. В конце концов, он должен был извлечь для себя хоть какую-то выгоду из этого заранее проигранного им противостояния.       – Я засчитаю это как вопрос о прошлом, благодаря ответу на который я получаю право пьянства завтра вечером, – ухмыльнулся он.       – Хорошо, – Анжольрас, очевидно, был слишком заинтересован в данном вопросе, чтобы торговаться. – Только ответь, чем я могу заниматься?       Грантер пожал плечами и, мстительно улыбаясь, честно ответил:       – Оптимальный для тебя вариант: написать письмо отцу и попросить у него денег.       – Это исключено! – Анжольрас вспыхнул, мгновенно выпрямляясь и теперь сидя на краю кровати в крайне напряженной позе.       – И вообще я не понимаю, как я мог брать деньги у отца, если был с ним в ссоре… – прошептал он, одновременно удивленный и недовольный собой.       «Если б ты загорелся какой-то безумной идеей, вроде, революции, то и сейчас бы написал отцу, переступая через свою непомерную гордость», – подумал Грантер, но вслух этого не сказал, а лишь продолжил свою мысль:       – Ты никогда не работал. Никогда в жизни, Антуан. Ты не умеешь делать ничего общественно полезного.       «…только поднимать революции и сколачивать баррикады», – усмехнулся он про себя, добавляя:       – Смирись.       Анжольрас посмотрел на него с сомнением. Все-таки надо признать, что, несмотря на то, что он никогда не работал, он отличался просто нечеловеческим трудолюбием и никогда не сидел без дела – это точно. И сейчас осознание своей деятельной натуры в сознании Анжольраса вступало в противоречие со словами Грантера.       – Ты рассказывал, что я учился в университете. Значит, я мог бы работать гувернером в домах буржуа, не находишь? – предположил он, понимая, что Грантер не собирается ему помогать в поисках себя.       – Неплохая идея, если бы ты еще помнил что-то из того, что учил в университете, – усмехнулся Грантер. – Ты помнишь?       Анжольрас недовольно поджал губы.       – Смутно… Но если ты достанешь мне книги, по которым я учился, я вспомню все очень быстро, – тут же добавил он. – Я заметил, что, если сейчас я сталкиваюсь с чем-то похожим на то, что было в моем прошлом, то я очень быстро вспоминаю все, что было с этим связано.       Грантер напрягся.       – Например?       Анжольрас неопределенно пожал плечами.       – Например, твое пьянство. Я помню, что ты много пьешь. Непомерно много пьешь. Всю жизнь пил. И я помню, что меня всегда это безумно раздражало, и я искал способ искоренить в тебе эту пагубную привычку.       Грантер захохотал, ничего не отвечая, но в тайне радуясь тому, что все же был не совсем пустым местом для Анжольраса. По крайней мере, он мог похвастаться тем, что вызывал в его мраморном сердце хоть какие-то эмоции. Пусть это и было чувство раздражения. Но все же лучше, чем ничего.       – Так ты достанешь мне книги? – решил уточнить Анжольрас.       Грантер, откровенно говоря, был не в восторге от этой идеи с книгами и с работой. Но однозначный отказ звучал бы слишком странно. Поэтому он ограничился пространным ответом:       – Я подумаю.       Очевидно, Анжольрас воспринял это, скорее, как «да», потому что дальше продолжать разговор не стал и молча принялся расстегивать пиджак.       – Ты не пойдешь ужинать? – удивленно спросил Грантер, следя за тем, как он встает с кровати и аккуратно вешает одежду в шкаф.       – Я слишком устал. Иди без меня.       Грантер несколько секунд раздумывал над этой перспективой, но все же решил остаться дома, справедливо предполагая, что, если он сейчас выйдет на улицу, да еще и сам по себе, то обязательно напьется. А ввиду их недавнего спора, ему теперь нужно было быть аккуратнее с этим. Поэтому вместо этого он подошел к Анжольрасу, уже успевшему снять с себя сорочку, и, дотрагиваясь до его плеча, сказал:       – Я сменю тебе повязки.       Тот кивнул, добавляя:       – Я думаю, в них вообще надобности больше нет. Раны затянулись.       Грантер осторожно развязал бинты, стягивающие его плечо, аккуратно проводя пальцам по краям темного круга, оставленного пулей.       – Все еще болит?       – Немного. Не могу резко шевелить рукой, не могу ее поднять вверх.       – А бок? Болит? – спросил Грантер, разматывая бинт, стянутый вокруг живота Анжольраса.       – Когда наклоняюсь. Но повязки, правда, больше не нужны, – настаивал тот.       Но Грантер почти не слышал его. Он смотрел на это темное пятно, не в силах оторвать от него взгляд. Он и раньше менял Анжольрасу повязки, но сегодня в этом было нечто особенное. Судя по всему, это были последние повязки. Так хотел Анжольрас, и Грантер не видел смысла ему отказывать. Раны действительно затянулись.       Это были последние бинты в его руках. Перед глазами за секунду пронеслись страшные картины итогов бойни на улице Сен-Дени, безжизненное тело Анжольраса, распростертого перед ним на полу, его собственные руки, перепачканные в его крови. Вспомнились слова Леба: «Если он не очнется к вечеру следующего дня, то не очнется вообще». Вспомнились бессонные ночи. И вот все это, наконец, было позади. Анжольрас был жив, стоял перед ним, все столь же прекрасный, и лишь два темных пятна на его белоснежной коже напоминали о том ужасе, который они оба пережили, каждый по-своему. Грантер сглотнул, пытаясь избавиться от комка, подступившего к горлу.       – Что с тобой? Ты смотришь на меня как-то странно, – заметил Анжольрас, вглядываясь в его лицо.       – Ничего, – Грантер, наклонился, чтобы поднять с пола упавшие бинты, тем самым избегая его внимательных глаз. – Я… Я просто очень рад, что ты выздоровел. Что все обошлось. Что…, – натыкаясь на удивленный взгляд Анжольраса, пораженного этим неожиданным потоком откровений, он осекся и, махнув рукой, вымученно улыбнулся, говоря: – А, забудь. Не обращай внимания. Ложись спать. Ты устал.       И чтобы избежать дальнейшего зрительного контакта, Грантер потушил свечи. Он слышал, как заскрипела кровать Анжольраса, – тот все же лег спать, не говоря ни слова больше, и Грантер был этому рад. Сам он быстро разделся в темноте, кидая одежду на рядом стоящий стул, и забрался в постель, предвкушая насыщенный день, который ждал их завтра.