Новая жизнь

      Реньо зашел за ними в начале восьмого, как и обещал, и повел их в местечко под названием «Персеф». И Грантер тут же подумал о том, что нечто греческое в названии трактира не может сулить ничего хорошего. Но его природному скептицизму все же были чужды глупые иррациональные страхи и вера в какие-то там знаки судьбы, поэтому он быстро отбросил все эти параллели между «Коринфом» и «Персефом», намереваясь насладиться вечером сполна, тем более, у него было получено от Анжольраса разрешение на пьянство.       Когда они вошли в душную переполненную людьми залу, Грантеру показалось, что Реньо собрал для празднования их новоселья чуть ли не пол-Лиона. Впрочем, другого он и не ожидал от своего приятеля. Практически весь первый этаж был забит его знакомыми, и у Грантера уже вскоре голова кружилась от обилия новых имен, а рука болела от бесконечных рукопожатий.       В основном среди друзей Реньо были, конечно, так называемые представители творческой интеллигенции, хотя Грантер серьезно сомневался в уместности употребления слова «интеллигенция» по отношению к этому сборищу праздных бездельников, которых от обычных алкоголиков и прожигателей жизни отличало лишь их непомерное самомнение. Он и сам когда-то вращался в этой среде, поэтому, в отличие от обычных людей, впервые попадавших в круг так называемой богемы, он прекрасно понимал, что скрывается за красивыми разглагольствованиями о тех художественных направлениях, в которых они работают, о бессмертных произведениях, которые пишут, и о новой стихотворной форме, которую изобретают. Он прекрасно знал, что в подавляющем большинстве случаев ни один из планируемых шедевров так и не будет закончен, а иногда и даже начат, а все эти люди больше пьют и говорят, чем в действительности творят. Но впрочем, это не вызывало в нем отвращения или осуждения, потому что, во-первых, он был циником и не ждал ничего хорошего от человеческой натуры, а во-вторых, и сам в какой-то мере принадлежал к этому обществу. Правда, Грантер все же предпочитал врать не о своих достижениях в сфере прекрасного, а о своих фантастических победах в пьяных драках и любовных похождениях. Это, по его мнению, звучало забавнее.       Помимо этого сборища творцов, в зале присутствовало и несколько студентов, в основном юристы и историки. Один из них оказался специалистом по античности, и Грантер заметил, как мгновенно оживилось до этого скучающее лицо Анжольраса. Он вцепился в бедного студента со всей свойственной ему решительностью, вовлекая того в разговор о предмете его интереса. Грантер слушал их диалог, пока Реньо знакомил его с остальными людьми, сидевшими за этим столом, и наблюдал за тем, как лицо Анжольраса постепенно озаряется восстанавливающимися знаниями. Грантер не мог сказать, что был рад этому, но в то же время понимал, что это, скорее всего, неизбежно. Тем более, Анжольрас уже пододвинул себе стул, чтобы усесться за столик своего нового знакомого, а Реньо тащил самого Грантера дальше, к следующей группе своих друзей.       Успокаивая себя, Грантер решил, что все же античная история – это не так уж и страшно. «Хуже было бы наткнуться здесь на какого-нибудь представителя революционного сообщества», – подумал он. И в очередной раз судьба будто бы посмеялась над ним, потому что уже в следующую секунду Реньо усадил его за столик напротив человека, представленного ему следующими словами:       – Знакомься! Это Ле Руа. Наш несчастный заблудший собрат, который утверждает, что мирские дела, вроде республики и прав человека, важнее поиска гармонии и красоты.       Реньо захохотал, довольный своим остроумием, а сам Ле Руа закатил глаза и недовольно, но все же по-доброму посмотрел на него – очевидно, они были близкими друзьями, и он привык к подобным шуткам, хотя и не особо их любил.       – Не обращай внимания на это болтуна, – улыбнулся Ле Руа, протягивая руку для рукопожатия. – Приятно познакомиться.       – Мне тоже, – пробормотал Грантер, пожимая его ладонь, а затем пододвигая к себе услужливо налитый ему бокал вина. Ему просто необходимо было напиться, потому что тучи, кажется, сгущались над ним. И в сложившейся ситуации его радовало только одно: Анжольрас все еще увлеченно о чем-то разговаривал со студентом-историком и, очевидно, не спешил присоединяться к их на проверку оказавшемуся революционным столику.       Грантер чувствовал непреодолимое желание выяснить, настолько серьезно стоит ему опасаться этого революционно настроенного мальчишки, который на вид был даже младше Анжольраса, да и к тому же неплохо было бы узнать, сколько здесь еще потенциально опасных для его благополучия людей. И несмотря на холодный пот, который прошиб его при упоминании «республики и прав человека», Грантер, поддерживая общее шутливое настроение, обратился к Реньо:       – И много у тебя друзей, которые предпочитают разговоры о политике разговорам об искусстве?       Тот фыркнул:       – Благодаря Ле Руа, эта зараза распространилась достаточно быстро. Впрочем, я сам пока держусь.       Реньо засмеялся, хлопая своего недовольно скривившегося друга по плечу. Тот улыбнулся лишь слегка, устремляя взгляд на Грантера.       – А ты какие разговоры предпочитаешь?       Ле Руа смотрел на него очень внимательно, терпеливо ожидая ответа, и Грантер был рад его разочаровать, широко и мстительно скалясь:       – Я за гармонию и красоту. И против бессмысленного кровопролития.       – Борьба во имя родины, борьба во имя идеалов – вот высшая степень красоты!       – Ты поэт? – спросил Грантер наугад, прекрасно понимая, что подобный бред мог быть сказан только одним из представителей зажравшейся богемы, и, как это ни удивительно, попал в точку с первого раза – Ле Руа кивнул.       Грантер довольно ухмыльнулся:       – Обоснование необходимости антимонархического восстания с точки зрения красоты – весьма интересная находка. Напиши об этом эпическую поэму и успокойся.       Реньо согнулся пополам от смеха, проливая на стол вино. Ле Руа вспыхнул, и в этот момент Грантер понял, что он не представляет никакой угрозы. Глупый мальчишка, решивший поиграть в революцию. Он даже вряд ли Декларацию 1789 года до конца осилил, а творчеству Робеспьера предпочитает творчество Андре Шенье. Ему не хватит пыла и харизмы не то что заинтересовать толпу, но даже заинтересовать Анжольраса. И Грантер, успокоившись и расслабившись, откинулся на спинку стула, заливая в себя очередной бокал вина.       Молодой поэт в это время начал распинаться перед ним на тему социальной несправедливости, печальной участи обездоленных, а также трусости и человеческого безразличия, особенно выразительно смотря на Грантера в этот момент. Но тот лишь ухмылялся и продолжал пить, наблюдая это забавное представление. Когда Ле Руа на секунду запнулся, переводя дыхание, Грантер вдруг, как будто между прочим, решил поинтересоваться:       – Я слышал, что осенью в Лионе было восстание. Несомненно, ты принимал участие в строительстве баррикад, друг?       Поэт мгновенно захлопнул рот и покраснел, пробормотав:       – Я тогда еще не увлекался всем этим…       Он был настолько смущен в этот момент, что Грантер почти готов был признать, что эта юношесткая наивность и идиотизм в чем-то были даже очаровательны. Но триумф его скептицизма длился недолго, потому что неожиданно человек, сидевший по левую руку от Ле Руа и до этого хранивший молчание, вдруг сказал, обращаясь к Грантеру:       – Я принимал участие в этом восстании. Так что, если хочешь об этом поговорить, то обращайся ко мне.       И тут Грантер понял свою ошибку. Лидером здесь был не этот желторотый мальчишка, говорящей о революции в стихах, но этот неприметный с первого взгляда человек, сидевший рядом с ним. Реньо представил его ранее вместе со всеми, и, кажется, его звали Бош. Он был примерно одного возраста с Грантером, в его тяжелом взгляде не было той юношеской мечтательности и чистоты, присущей Ле Руа при всей его глупости и Анжольрасу при всей его жесткости. Казалось, что у него нет недостижимого идеала, лишь конкретная цель. Внимательно изучая его грубые мозолистые руки, загорелую кожу и изношенную грязную одежду, особенно контрастирующую на фоне щегольски одетого Ле Руа, Грантер понял, что он вряд ли принадлежит к этому богемному кружку. Припоминая, что осеннее восстание в Лионе было поднято рабочими, не стоило особого труда догаться, что Бош был из их числа и, скорее всего, он пришел агитировать этих восторженных богемных идиотов, чтобы затем использовать в качестве пушечного мяса на баррикаде. Анжольрас тоже этим занимался в свое время, да и сам Грантер делал это по его просьбе, правда, в его случае это заканчивалось пьяным братанием и игрой в домино вместо разговоров о республике и правах человека.       – Напротив, я совсем не хочу об этом говорить, – ответил Грантер на реплику этого Боша. Тот молча кивнул, не настаивая и, кажется, теряя к нему интерес, но тут заговорил Ле Руа, чья уязвленная гордость, очевидно, не давала ему покоя.       – Ты смеешься над тем, что я не принимал участия в лионском восстании. Но я слышал, что пару месяцев назад в Париже было восстание, Грантер, – сказал он с вызовом.       – Можешь похвастаться тем, что участвовал в нем?       Грантер захохотал. Он был уже достаточно пьян, а мальчишка одновременно и веселил, и раздражал его до невозможности, и, наверное, поэтому он сказал ему то, о чем собирался молчать всю жизнь:       – Мой милый друг, даже я при всем моем скептицизме и неверии в твои возвышенные идеалы умудрился побывать на парижских баррикадах. В отличие от тебя, мой юный служитель республики, – добил его он. Неудачливый поэт снова покрылся краской, но все же весьма уверенно вдруг попытался возразить ему что-то и уже открыл для этого рот, но в эту секунду Бош достаточно грубо оборвал его:       – Огюст, успокойся и сядь.       И тот действительно закрыл рот и опустился на свое место, беспрекословно подчиняясь приказу и как-то жалко сжимаясь на фоне мощной мускулистой фигуры Боша, который теперь смотрел на Грантера с нескрываемым интересом:       – Зачем же ты сражался за то, во что не веришь?       Грантер усмехнулся.       – Кто сказал, что я сражался? Я проспал всю баррикаду в пьяном забытьи.       Все, кто находился за столом, дружно захохотали. Особенно громко смеялся Ле Руа, довольный тем, что Грантер все же не обошел его в плане героичности. Бош улыбнулся лишь слегка и спросил:       – Вот как? Неужели, ты не мог найти лучшего места для сна?       – Не был ты ни на каких баррикадах! Ты врешь! – весело засмеялся Ле Руа.       Грантер пожал плечами, отвечая поэту с широкой улыбкой:       – Даже если и вру, то тебя это все равно не делает участником восстания в Лионе, мой друг.       Сказав это, Грантер переключил внимание на Боша. Что-то в отдаленных уголках его разума подсказывало ему оставить эту тему, но он был слишком пьян, чтобы внять голосу здравого смысла.       – А ты, приятель, – кивнул он в сторону Боша. – Как так получилось, что ты пережил баррикады? Очевидно, тоже бежал в бой не в первых рядах?       На удивление Грантера, возмущен его словами был, скорее, Ле Руа. Поэт вскочил с места, очевидно, намеренный разразиться гневной тирадой, но Бош схватил его за руку, с силой усаживая обратно на место.       – Успокойся, Огюст, – вновь повторил он.       А затем обратился к Грантеру:       – Ошибаешься. Именно в первых рядах.       И с этими словами Бош вдруг встал из-за стола и одним движением стянул с себя холщовую рабочую робу, и Грантер даже приподнял брови от увиденного. Все его мускулистое тело покрывали шрамы, уродливые шрамы, оставленные ударами хлыста, и несколько более глубоких и рваных линий, очевидно от гвардейских штыков.       – Я был ранен на пятый день баррикад и взят в плен, – коротко пояснил Бош, надевая рубаху обратно. – Людовик надеялся, что его мимолетное фальшивое милосердие может что-то изменить, успокоить народ. Лионское восстание было подавлено осторожно, нас не убивали. Бросали в тюрьмы на пару месяцев, ссылали, но не убивали. Убили организаторов, руководителей баррикад. Наверное, потому, что мы сражались все же не против монархии, как вы, парижане, а против налогов.       – Почему же тогда сейчас ты агитируешь за республику?       – Потому что одно успешное восстание за республику стоит сотни успешных восстаний против отмены налогов, – пояснил ему Бош. – Если будет установлена республика с ее системой народного правления, то больше не будет несправедливых налогов, произвола власти и богачей. Все будут равны, все будет справедливо. Поэтому нужна республика.       – Республика? – вдруг прозвучал удивленный вопрос, и Грантеру показалось, что он чуть не умер в этот момент, потому что этот голос он безошибочно узнавал в самом пьяном состоянии. Рядом с их столом стоял Анжольрас, внимательно всматриваясь в лицо только что говорившего Боша, чьи слова, очевидно, его и заинтересовали, к ужасу Грантера.       – Вы тоже обсуждаете античную историю? Республику? – спросил Анжольрас, вызывая дружный смех за столом. К нему тут же подскочил Ле Руа, хватая его за плечи и этим доводя Грантера до апогея раздражения по отношению к собственной персоне за весь сегодняшний вечер.       – Друг мой! Мы обсуждаем не историю! Не прошлое, но будущее! И великие достижения прошлого, которые стоит сделать явью и воплотить в настоящем!       Терпеть это было уже выше сил Грантера. Мальчишка явно начинал говорить то, что Анжольрас не должен был слышать ни в коем случае.       – Довольно! – Грантер с силой стукнул ладонью по столу, вскакивая на ноги. – Убери от него руки! – гаркнул он, обращаясь к Ле Руа.       Выражение на лице Анжольраса было непередаваемо. Но определенно радовало хотя бы то, что в этот момент он, скорее всего, отбросил все мысли о демократиях и республиках, пораженный реакцией Грантера.       Что касается Ле Руа, то руки он, конечно, убрал, но мстительно озвучил то, что о чем другие лишь подумали и предпочли промолчать:       – Ревнуешь?       Грантера бы нисколько не смутили эти слова, если бы Анжольрас вдруг не посмотрел на него как-то странно, уже в следующую секунду опуская взгляд. И Грантер был готов поклясться, что даже в тусклом свете коптящих свечей он увидел, как по его мраморным щекам расползается румянец. Зарвавшийся поэт сказал нечто, что было неприятно Анжольрасу, и этого Грантер уже не мог ему простить.       – Да! Я не скрываю свои чувства! И уж, тем более, не выдаю их за любовь к республике и высшим идеалам, в отличие от некоторых, – оскалился Грантер, глядя прямо в глаза покрывшемуся темными пятнами от его слов Ле Руа и чуть заметно кивая головой в сторону Боша, явно намекая на то, что он-то и является тем, что действительно увлекает поэта. На самом деле Грантер и предположить не мог, что между этими двумя, и правда, что-то есть, но ему просто хотелось сказать нечто равноценно неприятное Ле Руа и это было первое, что пришло ему в голову. И к своему удивлению, он вдруг понял, что попал в точку. Бош утомленно поднес ладонь ко лбу, при этом уголки его губ подрагивали, казалось, что он делал над собой серьезное усилие, чтобы не рассмеяться в голос. Впрочем, его друзья-рабочие, сидевшие рядом, захохотали не стесняясь. Реньо прикусил губу и, глядя на Грантера, покачал головой, будто хотел сказать: «Не стоило этого говорить». Сам Ле Руа смотрел на него с беспомощностью ребенка, и Грантер вдруг почувствовал к нему жалость. Все-таки они с этим мальчишкой в данной ситуации оказывались по одну сторону баррикад.       Все это промелькнуло в голове Грантера буквально за долю секунды, потому что уже в следующее мгновение после сказанных им слов, Анжольрас, гневно сверкнув глазами, схватил его за ворот рубашки, вытаскивая из-за стола. Грантер запоздало понял, что несмотря на то, что выпад в сторону Ле Руа был весьма удачен, тот факт, что он не стал отрицать своих чувств к Анжольрасу, явно сыграл не в его пользу, потому что сейчас его Аполлон, скорее, напоминал разъяренную фурию.       – Николас! Что за бред ты несешь?! Ты пьян до невозможности! – крикнул тот, приближая свое разгневанное лицо к лицу Грантера, которому оставалось лишь глупо улыбаться, одновременно строя самый жалостливый взгляд. При этом краем глаза он успел не без удовольствия заметить, как Ле Руа стремительно направился прочь из зала. Через некоторое время Бош лениво поднялся из-за стола, чтобы последовать за ним.       – Ладно, не будь так суров, Анжольрас, – примирительно сказал Реньо, вставая из-за стола и освобождая Грантера из мертвой хватки его разъяренного бога. – Но тебе, и правда, уже достаточно приятель, – улыбнулся он, обращаясь к перепившему другу, а затем снова к Анжольрасу: – Дотащишь его до дома сам или тебе помочь?       – Я и сам прекрасно дойду! – возмущено запротестовал Грантер, впрочем, тут же спотыкаясь о бутылку, кем-то поставленную на пол, и оказываясь в объятиях Реньо, успевшего его подхватить. Анжольрас закатил глаза, привлекая Грантера к себе и давая тому облокотиться о свое здоровое плечо.       – Я дотащу его до дома, Реньо. Спасибо за заботу. И за вечер. Мы хорошо провели время. Николас особенно, – процедил он в конце, и Реньо захохотал, прощаясь с ними обоими.       – Не сердись на мою пьяную болтовню, Антуан, – жалобно заскулил Грантер, когда Анжольрас потащил его к выходу. Но тот ничего ему не ответил, впрочем по его нахмуренному лбу и так было понятно, что он думает о его пьянстве, о его словах и о самом Грантере в частности.       Когда они оказались на улице, Грантер успел заметить две темные фигуры чуть поодаль от входной двери, мгновенно узнавая в них Боша и Ле Руа. Они о чем-то разговаривали, о чем-то неприятном, судя по их тону, но сами слова разобрать было нельзя, слишком далеко. Впрочем, их разговор не особо интересовал Грантера, но какого же было его удивление, когда поднимая взгляд, он вдруг увидел, что Анжольрас внимательно смотрит в сторону выясняющих отношения любовников.       – Чем они так привлекли твое внимание, Антуан? – не удержался от вопроса Грантер. Анжольрас быстро отвел взгляд, будто стыдясь того, что смотрел на них.       – Ничем, – пробормотал он, безжалостно ускоряя шаг. И Грантеру не оставалось ничего, кроме как замолчать и устремить все свои силы на то, чтобы поспевать за ним.