Новая жизнь

      Анжольрас, очевидно, верил, что Грантер просто мертвецки пьян, раз соизволил практически тащить его на себе до дома. На самом деле состояние Грантера было далеко не столь катастрофическим. Да, он выпил. Да, немало. Но в его случае этого было явно недостаточно, чтобы он перестал отдавать отчет собственным действиям. Наоборот. Но вера Анжольраса в невменяемость его состояния была Грантеру в данный момент лишь на руку. Крайняя степень опьянения являлась лучшим оправданием той выходки, которая так возмутила сурового Аполлона, когда Грантер практически перед всеми признал свои чувства к нему. Но он был пьян, мертвецки пьян, по общему убеждению, а поэтому был абсолютно уверен в том, что ни Анжольрас, ни остальные свидетели данного инцидента не восприняли его слова всерьез, тем более, ему удалось весьма удачно переключить их внимание на несчастного Ле Руа.       Откровенно говоря, Грантеру нравилось изображать опьянение, на самом деле находясь во довольно-таки вменяемом состоянии и получая вполне осознанное наслаждение от того, что Анжольрас помогает ему раздеться. Его прикосновения, правда, сложно было назвать нежными и заботливыми, но вид склонившегося у его кровати греческого бога, снимающего с него сапоги, по мнению Грантера, стоил всего на свете.       Когда Анжольрас наконец закончил с его раздеванием и даже более-менее заботливо укрыл его одеялом, Грантер с пьяной благодарностью прошептал ему: «Спасибо, мой Аполлон», понимая, что и эта выходка может быть свалена на его неспособность в данный момент соображать здраво. Он уже закрыл глаза, готовясь забыться сном, как вдруг услышал негромко заданный вопрос:       – Между ними, правда, что-то есть?       Грантер даже не сразу понял, о ком идет речь.       – Между этими двумя друзьями Реньо, с которыми ты ругался сегодня вечером, – пояснил Анжольрас.       Грантер уставился на него в недоумении, даже немного трезвея, хотя и пьян-то он был не так уж и сильно. Однако Анжольрас был уверен в обратном и, очевидно, поэтому и начал этот разговор, надеясь, что все сказанное им забудется к утру.       Меж тем Грантер широко ухмыльнулся, отвечая на его вопрос.       – Видимо, что да, между ними что-то есть. Даже больше! Готов поспорить, что они все же спят друг с другом! – воодушевленно воскликнул он, будто делая ставки. – Этот поэт выдал себя с головой!       Грантер заложил руки под голову, с интересом наблюдая за лицом своего собеседника. Анжольрас чуть покраснел и нахмурил брови, будто что-то напряженно обдумывая.       – Но ведь они оба мужчины! – наконец выпалил он в искреннем недоумении. Грантер захохотал.       – Ну, знаешь ли, это вполне распространенное явление в наш развращенный век, – сказал он. – Кстати, в твоей излюбленной античности было еще более распространенным.       Но, очевидно, Анжольраса этот ответ не удовлетворил. Он все еще смущенно переминался с ноги на ногу рядом с кроватью Грантера, будто желая спросить что-то еще и в то же время не будучи уверенным в том, что стоит это делать.       – Я все равно ничего не буду помнить наутро, Антуан, – соврал Грантер, приободряя его, и Анжольрас наконец не выдержал и медленно начал говорить:       – Я все же никак не могу понять, как мужчина с мужчиной могут… – на этом месте он запнулся, подбирая более изысканный речевой оборот для описания процесса совокупления, но так и не подобрал, просто восклицая: – Это же физически невозможно!       Грантер сначала было захохотал, потом посмотрел на своего собеседника с недоверием, раздумывая над тем, действительно ли в голове Анжольраса никогда не было подобной информации или она просто оказалась стерта в результате потери памяти.       Но в данный момент недоумение на лице его собеседника было абсолютно искренним. И вопрос был задан. И требовался ответ.       Грантер уже хотел было во всех красках расписать Анжольрасу весь интересующий его процесс, благо, он сам совершенно не смущался подобных вещей и мог говорить даже о самых низких и непристойных аспектах человеческих отношений с абсолютно невозмутимым видом. Но взглянув в покрасневшее лицо своего неискушенного в подобных вопросах друга, Грантер все же прикусил язык. Казалось, что подобный разговор в присутствии Анжольраса будет подобен самому страшному богохульству. Того смутили даже такие невинные по своей сути слова Ле Руа, обращенные ведь даже не к нему, а к Грантеру, который поэтому и решил сейчас ограничиться лишь словами:       – Поверь мне, Антуан, очень даже возможно. Если подумаешь хорошенько, то сообразишь как. Там даже не один способ.       Пробормотав это, Грантер повернулся лицом к стене, показывая, что разговор окончен. Впрочем, и сам Анжольрас вряд ли намерен был его продолжать.