Новая жизнь

      Шли месяцы. Постепенно их жизнь в Лионе превращалась в устоявшуюся рутину.       Реньо, как и обещал, порекомендовал Грантера некоторым из своих клиентов, которые в свою очередь рекомендовали его своим друзьям, и проблема с деньгами была более-менее решена. Хотя, конечно, живопись была не самым надежным ремеслом, все зависело от заказов, и рано или поздно мог наступить так называемый «мертвый сезон». Поэтому, чтобы подстраховаться, Грантер иногда делал корректуры для издательства, куда его пристроил на полставки один из многочисленных приятелей Реньо, подрабатывающий журналистом.       Приходя домой и буквально падая от усталости, Грантер с усмешкой думал о том, как изменилась его жизнь. Сейчас по трудолюбию он не уступал Анжольрасу и Комбеферу в былые времена, когда они дневали и ночевали за сочинением листовок, написанием речей и изучением трудов Руссо и Монтескье. Впрочем, он не жаловался, наоборот, был абсолютно счастлив. Наконец, он ощущал себя не жалким неудачником и безнадежным пьяницей, а человеком, способным на что-то. И впервые Анжольрас смотрел на него не как на полное ничтожество, а как на равного себе. И иногда Грантер ловил себя на мысли, что они действительно стали друзьями. Хотя в то же время с каждым днем все больше понимал, что друзьями им никогда не стать.       И дело было не в том, что чувства Грантера были отнюдь не дружескими – нет. Это вряд ли было помехой. Он давно смирился со своей любовью, которая достигла такой степени обожания, что для счастья ему было необходимо лишь благополучие самого Анжольраса. Да, конечно, его чувства были не только платоническими и возвышенными. Анжольрас вызывал у него желание, это глупо было отрицать, особенно теперь, когда они жили бок о бок, в одной квартире, но любовь оказывалась сильнее плотского влечения. Страх все разрушить, страх оттолкнуть Анжольраса от себя заставлял Грантера следить не только за своими действиями, руками, за своим языком, но даже за своими мыслями. Он мог время от времени в виде шутки рассыпать неоднозначные комплименты, мог иногда вечерами просто сидеть и любоваться Анжольрасом, склонившимся над книгой при свете свечи, пока тот раздраженно не поднимал голову и не говорил Грантеру, чтобы тот занялся чем-то более полезным. Но он никогда бы не посмел сделать нечто такое, что открыло бы Анжольрасу истинную природу его чувств. А что до своего влечения, то Грантер давно уже научился справляться с ним, ложась в постель к проституткам или гризеткам – как повезет. Однако всегда предпочитал спать с кудрявыми золотоволосыми блондинками, чтобы хоть как-то приблизить грязную реальность к своей несбыточной мечте.       Но в целом Грантер научился мириться со своей любовью, и его чувства никак не могли бы помешать их дружбе с Анжольрасом, если бы она была. Но они не могли стать друзьями по другой причине. Ведь дружба строится на доверии, которого в их случае, понятно дело, не было. Грантер скрывал от Анжольраса его прошлое, и тот платил ему тем, что скрывал от него свое настоящее. Если Грантер начинал его о чем-то расспрашивать, то Анжольрас был холоден и немногословен. Он часто отлучался по выходным и по вечерам, не давая никаких объяснений, и это сводило Грантера с ума. Он бы подумал, что его компания неприятна Анжольрасу в принципе, но тот был вполне дружелюбен, когда разговор шел на какие-то отстраненные темы. Например, он с восторгом рассказывал Грантеру про своих древних греков, конечно, пока речь не заходила про какие-нибудь республики и демократии, когда Грантер начинал пусть весьма мягко и в виде шутки, но все же указывать на ошибочность этих идей.       Но это было лишь видимое, внешнее сближение, которое было неизбежно для людей, живущих бок о бок. Но в целом Грантер не мог похвастаться тем, что знает Анжольраса намного лучше, чем раньше. Нет, конечно, был ряд милых бытовых мелочей, которые он узнал, вроде того, что Анжольрас ненавидел сладкое, предпочитал ходить пешком вместо того, чтобы брать фиакр, постоянно мерз по ночам, кутаясь в одеяла даже летом, при этом одевался достаточно легко и никогда не болел, а еще очень любил по выходным принимать ванную, заставляя Грантера помогать ему притаскивать ее из общей кухни внизу в их квартиру. Грантер смеялся над ним, обзывая аристократом, радуясь, что теперь эта шутка уже не могла вызвать в Анжольрасе приступ ярости.       Но по большому счету Грантера не переставало покидать ощущение, что Анжольрас от него безумно далек и что он совсем ничего о нем не знает.       Анжольрас устроился гувернером, как и хотел. Подружился с тем студентом, приятелем Реньо, изучающим античную историю и еще с несколькими близкими ему по увлечениям молодыми людьми, которые снабдили его не только нужными книгами, но и рекомендациями для работы. Грантер иногда усмехался про себя: Анжольрас остался все тем же, общался с ограниченным кругом людей, которых из остальной массы выделяло то, что они нужны были ему для «дела», будь это революция или изучение древней истории. Анжольрас был красив, умен, притягателен, заводить знакомства ему никогда не составляло труда, если ему это было нужно. Проблема была в том, что в большинстве случаев ему это отнюдь было не нужно. Однако все равно у Анжольраса постепенно сложился свой круг общения, у Грантера свой и, казалось, что с каждым днем они все больше отдаляются друг от друга, продолжая, тем не менее, проживать в одной квартире.       Анжольрас перестал задавать Грантеру вопросы о своем прошлом, но и перестал отвечать его на вопросы о своем настоящем. На «как дела?» каждый день был стандартный ответ «хорошо», на расспросы про работу и своих учеников он отвечал односложными репликами, и Грантер готов был выть от отчаяния. Но помимо этих пусть и весьма обидных мелочей было и еще нечто куда более серьезное.       Иногда Анжольрасу по ночам снились кошмары. Грантер понял это не сразу, но пару раз просыпаясь посреди ночи, он видел, что Анжольрас сидит на постели, утомленно потирая лицо ладонями, будто пытаясь отогнать от себя какие-то неприятные мысли.       Случалось и так, что Грантер работал допоздна над какой-нибудь корректурой, а Анжольрас уже ложился спать, а через какое-то время, вздрагивая, просыпался. Он не кричал, не вскакивал с постели, лишь хмурил брови и лежал еще какое-то время так, напряженно уставившись в потолок. Но и это не могло не укрыться от внимательно взгляда Грантера.       Иногда Анжольрас что-то бормотал во сне. Чаще всего он повторял это странное «Оставь. Так надо», которое Грантер слышал и раньше. Иногда он говорил нечто такое, от чего кровь стыла в жилах, вроде фразы «я приговорил себя», которую Грантер слышал всего раз и надеялся больше не услышать. Иногда он называл имена, чаще всего он звал Комбефера. И Грантер задавался вопросом, а помнит ли Анжольрас о том, кто это такой при свете дня? Он безумно боялся, что к Анжольрасу начинают постепенно возвращаться воспоминания, а он сам не то что ничего с этим не может поделать, но даже и не знает, что же тому удалось вспомнить. И сходя с ума от этой неизвестности, Грантер все же решился на разговор.       Поэтому проснувшись в одну из ночей и увидев, что Анжольрас вновь не спит, а сидит на постели, он приподнялся на локте и спросил:       – Антуан, что происходит?       Анжольрас тут же забрался под одеяло, натягивая его чуть ли не по самую макушку и поворачиваясь лицом к стене, очевидно, надеясь запоздало притвориться спящим. Грантер, вздохнув, встал с постели и поплелся к нему, повторяя свой вопрос:       – Что с тобой происходит? Ты часто просыпаешься по ночам. В чем дело?       – Ни в чем, – пробурчал Анжольрас из-под одеяла. Но Грантер не собирался отступать.       – Тебе снятся кошмары? – спросил он, садясь на край кровати и осторожно кладя руку Анжольрасу на плечо. Тот заметно напрягся, перевернулся на спину, заставляя Грантера убрать руку, и, уставившись на него из темноты, ответил:       – Нет.       – Антуан, я часто слышу, как во сне ты шепчешь эту странную фразу «Оставь. Так надо»… Что она означает?       – Ничего.       – Но ты же что-то видишь в своих снах…       – Нет.       – Кто такой Комбефер?       Грантер уже готов был вновь услышать это жесткое «нет», но Анжольрас вдруг странно замолчал. Грантер проклинал темноту за то, что он не мог видеть его лицо в этот момент. Меж тем Анжольрас ему все же ответил. Медленно, будто слова давались ему с трудом:       – Мне кажется, этот человек был мне очень дорог.       Грантер сглотнул, но он не мог не задать следующего вопроса, который жег его изнутри. Ему нужно было, просто необходимо было проверить, вспомнил ли Анжольрас про баррикаду или нет.       – Почему был?       Анжольрас был явно сбит с толку этим странным вопросом.       – Не знаю… А почему ты спрашиваешь? Он жив? Или, наоборот, умер?       И Грантер понял, что надо идти на попятную. В конце концов, самое главное он уже узнал. Анжольрас не помнил баррикады.       – Я вообще не знаю никого по фамилии Комбефер, – сказал Грантер. – Но я, правда, очень хочу тебе помочь… И поэтому я прошу тебя рассказать мне о том, что тебе снится. Я же вижу, что эти кошмары мучают тебя из ночи в ночь.       – Я… мне кажется, что я вижу свое прошлое… – с трудом выдохнул Анжольрас.       – Что ты видишь?       – Нет, – он покачал головой. – Я не скажу.       Грантер прикусил губу, уязвленный его недоверием к себе.       – Антуан, я понимаю, что у тебя есть все основания мне не доверять, но, поверь, во всем, что я делаю, я руководствуюсь лишь заботой о тебе…       – Я верю.       Грантер вдруг почувствовал, как Анжольрас на несколько секунд накрыл его руку своей ладонью, будто в подтверждение своих слов.       – Я верю, – повторил он. – Теперь еще больше верю. Я, кажется, начинаю понимать, почему ты не хотел рассказывать мне о моем прошлом. Если оно такое, каким я вижу его в своих снах, то я и сам не хочу о нем знать.       Грантер вздрогнул. На языке вертелся вопрос: «Так что же ты увидел?», и ему казалось, что если он задаст его сейчас, то Анжольрас ответит. Взаимное недоверие будто было сломлено, на миг Анжольрас показал ему свою слабость, открылся перед ним, прикоснулся к нему. Он ответит, если спросить. Но Грантер не смог. Смалодушничал, испугался того, что может сейчас услышать, а главное не был уверен в собственных силах ответить на слова Анжольраса так, чтобы одновременно не выдать правды, но и не усугубить его страдания молчанием.       – Прости. Я больше не буду спрашивать, – сказал он. И хотя в ответ он услышал «спасибо», Грантер почему-то никак не мог избавиться от ощущения того, что Анжольрас хотел, чтобы он все же задал этот вопрос.       – Постарайся уснуть, – сказал он, поднимаясь с его кровати и заваливаясь в свою постель. Анжольрас не ответил ему ничего, лишь кутаясь в свои многочисленные одеяла и поворачиваясь к стене. Его дыхание действительно вскоре выровнялось, он уснул.       Но к Грантеру сон все не шел. Чем больше он думал о том, что только что услышал, тем более неспокойно становилось у него на душе. Что за страшные картины видел Анжольрас в своих снах? Ведь он же ничего не вспомнил. Он не помнил, кто такой Комбефер. В конце концов, он не помнил, кто такой Грантер, раз не заехал ему хорошенько по лицу и не спихнул в ярости со своей кровати. Анжольрас не помнил баррикад, не помнил революции. Но что же он помнил тогда? И Грантер вдруг понял. Он помнил смерть, кровь, убийства, жестокость. Очевидно, все это оставило настолько глубокий след в его душе, что воспоминания об этих ужасах продолжали преследовать его до сих пор, воплощаясь в ночных кошмарах.       «Вот что запомнилось тебе, Аполлон», – с горечью подумал Грантер. – «Не свобода, не республика, не мечты о светлом будущем и даже не твои друзья, а кровь и убийства. Разве стоило все это того?»       Грантер бы очень хотел избавить Анжольраса от этих страданий, от этой боли. Ради этого он готов был на все, но он понимал уже в который раз, что отчаянно бессилен что-то изменить и как-то помочь. И от этого бессилия ему хотелось кричать. Но он лишь закусил губу до боли, успокаиваясь и пытаясь выровнять собственное участившееся дыхание.       Но как бы то ни было, Анжольрас был жив, и это было главное. Кошмары ведь должны прекратиться рано или поздно. Все воспоминания стираются. Их замещают новые. Главное, что он жив. Что он лежит здесь рядом, как всегда ему холодно, поэтому он закутан в свои одеяла. Грантер слышит его ровное дыхание: если ему и снится сейчас сон, то хороший. Все можно исправить. Ведь можно же? Даже их взаимное недоверие, кажется, было сломлено сегодня, и Грантер все еще как будто чувствовал прикосновение Анжольраса к своей руке.