Новая жизнь

      Грантеру повезло. Бош и его приятели действительно сидели в "Персефе", с ними же был и их неизменный сателлит Ле Руа.       Подхватывая свободный стул, Грантер в наглую уселся за их стол, запоздало осведомляясь:       – Не против моей компании?       Бош, которого тот прервал на полуслове, улыбнулся ему приветливо со словами: "Мы всегда рады новым друзьям", но в его глазах явно читался вопрос. Грантер, если и сидел с ними раньше, то только в компании Реньо. Революционеров как таковых он избегал, причем даже не просто избегал – от Боша, который был весьма проницательным человеком, не укрылись те полные ненависти и презрения взгляды, которые Грантер бросал на них.       – А ты сам с каких пор ищешь нашего общества? – подал голос Ле Руа. – Наши интересы не пересекаются. Если мне не изменяет память, ты не интересуешься политикой и прочими земными вещами.       – К несчастью, наши интересы пересеклись, – медленно, отчеканивая каждое слово произнес Грантер. И, несмотря на то, что он отвечал на вопрос Ле Руа, смотрел он в глаза Бошу. – У нас с вами, кажется, появились общие друзья, точнее общий друг.       – Я не очень понимаю, к чему ты клонишь, – ответил Бош, и в его взгляде действительно читалось недоумение. Ле Руа, сидевший по правую руку от своего любовника, вдруг наклонился к нему и прошептал что-то ему на ухо. Очевидно, это был один из тех редких случаев, когда мальчишка-поэт оказывался догадливее лидера революционной ячейки, потому что Бош ухмыльнулся высказанному им предположению и, вновь переводя взгляд на Грантера, спросил не без удивления в голосе:       – Анжольрас? Вот причина твоего прихода?       – Именно, – с вызовом подтвердил тот.       Ответом ему был дружный хохот всех присутствующих. И Грантер почувствовал, как его ладони непроизвольно сжимаются в кулаки.       – И чего конкретно ты от нас хочешь? – спросил Бош, продолжая широко улыбаться.       – Ты не думаешь, что тебе скорее надо говорить с самим Анжольрасом на тему его убеждений?       – Это не его убеждения! – со злостью выкрикнул Грантер, резко подаваясь вперед и хватая Боша за ворот рубахи. Его трясло от злости и отчаяния. Все что он так кропотливо оберегал на протяжении этого полугода рушилось у него на глазах. И виноваты были эти люди. Этот человек. Гюстав Бош.       Все сидящие за их столом рабочие мгновенно вскочили со своих мест, готовые по первой команде наброситься на чужака, посмевшего поднять руку на их лидера. Но тот кивком головы сделал им знак подождать.       – Вы...! Ты! Ты навязал ему эти убеждения! – продолжал кричать Грантер, сжимая в руках воротник Боша.       – Убеждения не навязывают, Грантер, – между тем спокойно ответил тот. – Их принимают. На основе свободного осознанного выбора. Анжольрас взрослый человек, и он сделал свой выбор, – с этими словами он с легкостью освободился от хватки Грантера и теперь сам с силой удерживал его за запястья. – Но если тебя это так беспокоит, то почему бы тебе не поговорить с ним самим? Зачем устраивать здесь неприглядную сцену? Подумай, был бы Анжольрас рад узнать о твоем приходе к нам?       Бош прекрасно разбирался в людях и каждой своей фразой, безусловно здравой и весьма логичной, бил по самому больному. Но логика отступала, когда дело касалось Анжольраса. Отступало все. Бош был прав сейчас, но в то же время он ошибался в катастрофических масштабах. И Грантер намерен был это доказать. В порыве отчаяния он вырвал руки из хватки Боша и, обводя всех собравшихся бешеным взглядом, закричал:       – Вы глупцы! Все вы! Ваши республики и свободы ничего не стоят! И я очень надеюсь, что все почитаемые вами выродки, вроде Вальтера и Руссо, сейчас жарятся в аду, в самом страшном круге преисподней! Потому что ничего кроме смертей, кроме раскуроченных мостовых огненной геенны и искореженных жизней они не принесли! Ваша республика несет лишь смерть! Ваша свобода порождает жестокость! Равенство оборачивается ненавистью! А братство – братоубийством! Вы отправляетесь умирать! Вы отправляетесь убивать! И вы не хотите понять одну простую вещь: выше монархий, выше революций, выше всех земных дел – верная дружба и искренняя любовь! И один любимый тобою человек важнее всего этого абстрактно взятого человечества!       Грантер закончил. Если его речь и произвела на кого-то впечатление, то лишь на Ле Руа. Поэт действительно побледнел и опустил взгляд, хотя все же умудрился назвать его мышление «мещанским и обывательским», косясь в сторону Боша и надеясь снискать его одобрение. Сам же Бош, как и остальные рабочие, смотрел на Грантера, словно на шута, даже не пытаясь сдержать усмешку, впрочем были и те, кого его речь задела за живое.       - Ты говоришь, что один конкретный человек важнее всего человечества, – подал голос рослый рыжеголовый детина в дальнем углу стола. – Поверь, большинство из нас сражается за конкретных людей. Моя жена умерла от чахотки лишь потому, что у меня не хватало денег на врача и лекарства. Зато Людовик собирал свои чертвовы налоги!       – Моего сына переехала карета с аристократами! – тут же вступил в разговор другой рабочий. – И эти ублюдки даже не остановились! Потому что мы для них вши, грязь под ногами! Мы хотим равенства, справедливого суда, возможности привлечь любого, будь он хоть аристократом, хоть королем, к ответственности за свои поступки!       Со всех сторон раздавались голоса рабочих, рассказывающих свои печальные истории, и Грантер впервые задумался о том, насколько сильно эти люди отличались от "Друзей азбуки", кружка молодых людей, сталкивавшихся с нищетой лишь понаслышке и мечтавших о высоких идеалах и прекрасной республике человечества. Требования Боша и его людей были более конкретны, а лица более свирепы. Эти люди не боялись убивать, они были к этому готовы.       Финальное слово взял Бош.       – Ты ничего не понимаешь, Грантер, – сказал он. – Ты пытаешься показать нам, что мы не правы на уровне идей. Но нам плевать на них. Как думаешь, многие из нас читали Руссо? Республика хороша не тем, что она священна, а тем, что в ней власть принадлежит народу. Свобода – это право выбирать своих депутатов в конвент и ничего больше. И никакого благоговейного трепета перед этим словом. Равенство – это равные права и обязанности и отсутствие произвола со стороны богачей и аристократов, да и вообще отсутствие их как вида! Братство – это взаимопомощь, а не ваша идея о мученической смерти во имя другого. Вы, люди, не привыкшие к ежедневному изнуряющему труду, не понимаете всего этого. Вы начитаны, вы маетесь дурью, размышляя над пустыми идеями и умирая за фикцию – тут ты правильно подметил. Но наши цели вполне конкретны. О Руссо можешь поговорить с Анжольрасом, хотя даже у него при всей его увлеченности этой блажью есть вполне земные мотивы.       И в этот момент Грантер понял. Понял окончательно. Этим людям бесполезно было кричать о смерти и о крови, это могло напугать лишь их, беззаботных студентов, какими они были, просиживая вечера в кафе «Мюзен» и вслух зачитывая Руссо. И если «Друзья азбуки» действительно имели весьма смутные представления об истинных нуждах народа и о его страданиях, то теперь перед Грантером стоял сам народ, грубые неотесанные рабочие, вышедшие из самых низов. Вглядываясь их в суровые целеустремленные лица, он видел, что они прекрасно понимают, на что идут. И это совсем не полная величия жертва во имя будущего, – нет. Они, в отличие от его погибших друзей, прекрасно осознают, что идут на кровавую бойню, и сами не боятся обагрить свои руки чужой кровью. Тем более, многие из них уже пережили восстание 1831 года. Они не были идеалистами, они не пытались построить новый прекрасный мир. Это просто были люди, которым нечего терять и они шли в свой последний бой с открытыми глазами.       – Мне нечего сказать, – наконец выдавил из себя Грантер. – Вы все правы. Но и вы поймите меня. Я не пришел разубеждать вас в необходимости вашей борьбы, я не хочу говорить с вами о политике, мне искренне нет до нее дела. Я лишь хочу, чтобы вы оставили в покое Анжольраса.       – Это любовь, Грантер? – захохотал Бош.       – Называй это, как хочешь. Но верни его мне!       – Забирай, – ухмыльнулся Бош. – Его никто не держит. Правда, Анжольрас, очевидно, уже в достаточно жестких выражениях объяснил тебе, что он думает о твоей излишней заботе, раз ты приполз к нам.       Его слова были поддержаны раскатистым смехом присутствующих. Грантер диким усилием воли подавил в себе желание врезать кому-нибудь из них по лицу. Он все же пока не терял надежды уладить дело мирными средствами, решив давить на простую логику:       – Зачем он тебе, Бош? Ведь он же совсем другой! Он не такой, как вы! Анжольрас отстаивает именно идеи. Для него республика священна априори. И свобода, равенство, братство для него словно заученная молитва со скрытым, но великим смыслом. Ему чужд ваш расчет, ваша практичность! Вы говорите с ним на разных языках. И он же даже не может агитировать рабочих, они просто не будут его слушать!       – Точно так же, как и рабочие не могут агитировать интеллигенцию и студентов. Они не будут слушать скучные речи о реформе налогообложения, – нет. Они загорятся лишь тогда, когда юноша с внешностью греческого бога будет с восторгом вещать им о священных и неотчуждаемых правах и о прекрасной республике будущего, – засмеялся Бош.       Грантер уставился на него в ужасе:       – Получается, что вы просто используете этих студентов, этих глупых мальчишек с мечтами о геройстве в качестве пушечного мяса! И подкупаете их красивыми речами о республике и свободе!       – Ты не прав, Грантер. В конце концов, мы все окажемся по одну сторону баррикады. Мы все в одинаковой степени будем под обстрелом. Какая разница кто за что умрет? Тем более, это их выбор. Выбор почувствовать себя достойными людьми и помочь своей стране. Прожить достойную жизнь…       – Точнее НЕ прожить ее! А отдать! За ваши налоги! – в бешенстве закричал Грантер.       Бош снова засмеялся:       – Знаешь, я повидал на своем веку немало. Ко мне приходили матери и со слезами на глазах просили оставить в покое их сыновей. Приходили их богатые отцы и предлагали мне деньги. Приходили прекрасные невесты и предлагали себя взамен на то, чтобы я отстранил их женихов от революционной деятельности. Но ни разу я не видел, чтобы любовник приходил просить за любовника. Знаешь, обычно они просто шли за своей любовью и присоединялись к нам. И за это их можно уважать.       И хотя Бош обращался к Грантеру, на своих последних словах он смотрел прямо в глаза Ле Руа, который покраснел и слегка улыбнулся, польщенный его похвалой.       – Что касается твоего поведения, мой друг, – Бош вновь перевел взгляд на Грантера. – То оно достойно труса. Присоединяйся к нам. Могу хоть сейчас дать тебе поручение. Ты ведь хорошо знаешь художников и творческую богему?       Грантера накрыла очередная волна ярости и он закричал ему в лицо:       – Ты не тот человек, который может раздавать мне поручения!       Бош ухмыльнулся:       – Да? Ну, ладно. Тогда я поставлю тебя под начальство Анжольраса. Пусть мои поручения доходят до тебя через его прекрасные уста.       Шутка было подхвачена и остальными, все присутствующие дружно захохотали.       Глядя на их перекошенные усмешкой лица и чувствуя, как его захлестывает отчаяние от собственной неспособности что-либо изменить, вперемешку со злостью и ненавистью к этим людям, которые сейчас хотели забрать у него самое дорогое в его жалкой жизни – Анжольраса, – Грантер, наконец, больше не мог сдерживать собственный гнев. Переставая отдавать отчет собственным действиям, он сжал руку в кулак и со всей силы заехал Бошу по лицу. Впрочем, он даже не успел оценить масштаб ущерба, нанесенный им революционному лидеру, как тот ответным ударом сбил его с ног, и, спотыкаясь о собственный стул, Грантер рухнул на пол, чувствуя, как рот заполняется неприятным привкусом собственной крови. Бош подошел к нему и теперь взирал на него сверху вниз все с той же самоуверенной усмешкой на лице. У революционера всего-то была рассечена губа, в то время как у Грантера создавалось ощущение, что ему самому коренастый рабочий одним ударом снес полголовы.       – Ты успокоился или тебе еще добавить? – все так же почти дружелюбно смеясь, спросил его Бош.       – Я никогда не успокоюсь! – крикнул Грантер, пытаясь приподняться, но Бош сапогом впечатал его обратно в пол, с силой надавливая подошвой на его горло.       – Уверен?       Грантер понимал, что его сопротивление и абсолютно идиотское упорство в создавшейся ситуации выглядят просто смешно, но ничего не мог с собой поделать. Достаточно было признать собственное поражение, и Бош бы его отпустил. Тем более, его геройство в данном случае никоим образом не поможет ему вернуть Анжольраса, а ведь именно в этом заключалась его цель. Грантер не был горд, он не отличался особой смелостью, но по непонятным ему самому причинам он продолжал упорно терпеть боль, причиняемую ему Бошем, который надавливал на его шею сапогом, заставляя хрипеть и задыхаться. И когда он ослаблял давление, чтобы спросить, не изменил ли Грантер свою позицию, тот лишь осыпал его ругательствами.       В один момент революционер надавил на его горло слишком сильно. Перед глазами Грантера все поплыло. Смех рабочих, слова Боша сливались в причудливый гул, постепенно заполнявший сознание. Он знал, что они, конечно, не убьют его, но по ощущениям ему все равно казалось, что он умирает. И находясь где-то на грани обморока и реальности, Грантер услышал чей-то высокий испуганный крик. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что кричит Ле Руа, и еще несколько секунд, чтобы разобрать повторяющиеся слова:       – Гюстав, хватит! Пожалуйста, хватит! Оставь его!       Бош внял мольбам своего любовника и действительно отпустил Грантера, который тут же вцепился пальцами за собственное горло, не в силах унять мучительный кашель, вызванный удушьем. Когда Грантер попытался подняться на четвереньки, Бош, захохотав, несильно пнул его под ребра, но ослабленный предшествовавшей борьбой тот все же рухнул обратно на пол, что вызвало новый приступ смеха всех присутствующих. Лишь Ле Руа испуганно цеплялся за руку Боша, словно хотел его остановить, но все же не смел ему перечить.       – Сдаешься? – весело спросил Бош, вновь легко пиная ногой лежащего на полу Грантера. Собирая остатки сил, тот все же умудрился прохрипеть ему в ответ:       – Гори в своем республиканском аду!       Бош усмехнулся и сделал знак своим людям:       – Выбросьте его вон.       Грантер почувствовал, как двое рабочих подхватили его под руки и поволокли к выходу. И во всей этой ситуации, сильнее публичного унижения, опустошительнее физической боли, острее всех остальных ощущений было чувство собственной беспомощности. Медленно поднимаясь на четвереньки у дверей "Персефа" и видя, как капли крови, льющейся из его носа, падают на снег, Грантер готов был выть от отчаяния от того, что в очередной раз оказался слишком жалок, в очередной раз он оказался неспособен оградить Анжольраса от беды. И сейчас ему оставалось лишь молиться о том, чтобы Бош все же не рассказал тому о произошедшем.       Первая попытка встать была не очень удачной, он снова повалился в снег. Не то что бы Бош побил его слишком сильно, по большому счету, эти пару ударов сложно было-то и дракой назвать. Грантеру случалось бывать в ситуациях и похуже. Но то ли от удара, то ли от удушья голова шла кругом и болела настолько, что каждое движение давалось ему с трудом. Грантер рассчитывал, что это должно пройти через несколько минут, а пока надеялся просто не замерзнуть, унизительно валяясь в снегу.       Вдруг он услышал за своей спиной торопливые шаги, и через пару секунд над его головой прозвучал голос Ле Руа:       – Эй, ты в порядке?       Не успел Грантер выдать ему какую-нибудь более-менее членораздельную колкость в ответ, как поэт уже подхватил его под руки, помогая подняться с земли и подставляя свое плечо в качестве опоры. У Грантера не было выбора, кроме как принять эту ненавистную ему помощь, потому иначе он рисковал снова оказаться лицом в снегу, чего ему чрезвычайно не хотелось.       – Я отведу тебя домой, – сказал Ле Руа, но Грантер отчаянно запротестовал, понимая, что ему совсем не улыбается предстать сейчас перед Анжольрасом с перепачканным кровью лицом. Скорее всего, тот, конечно, спал, но рисковать не хотелось.       – Лучше отведи меня к Реньо.       Ле Руа задумался на несколько секунд.       – Я живу ближе, чем Реньо. Я отведу тебя к себе, – наконец решил он. – Ты не против?       – Да мне, в общем-то, все равно, – попытался усмехнуться Грантер, чувствуя, как лицо сводит от боли. Хотя он, конечно, был удивлен столь несказанному благородству со стороны своего, считай, врага. Тем более уже в следующую секунду Ле Руа достал из кармана носовой платок, отдавая его Грантеру, чтобы тот мог приложить его к своему разбитому носу.       Они медленно шли по ночным улицам Лиона, жмурясь от снега, который мел прямо в глаза. Тонкий, как тростинка, Ле Руа сгибался под весом более рослого Грантера, и тот больше не мог бороться с собственным любопытством:       – Почему ты помогаешь мне? Я же презираю все ваши чертовы идеи.       Ле Руа нервно прикусил губу и опустил взгляд, будто раздумывая, стоит ли ответить правду или просто сослаться на человеколюбие.       – Я тоже. Ненавижу эти чертовы идеи, – наконец решился он, но тут же спохватился: – Нет, не все, конечно. Свобода, равенство, братство – это хорошо. Но ведь действительно придется убивать. Придется умирать. И видеть смерть близких людей. Как ты и говорил сегодня. Я никогда раньше не задумывался об этом. Не то что совсем не задумывался, но ни Бош, ни его друзья это не обсуждают, они этого не боятся, им вообще плевать. Но пришел ты и будто открыл мне глаза. Поэтому я и помогаю тебе.       «Ну что ж», – подумал Грантер, – «Я могу быть вполне доволен собой. По крайней мере, одну невинную душу я сегодня спас». Но его радость все же была преждевременной, и он понял это, уже задав свой следующий вопрос:       – Теперь, когда ты все это осознал, ты бросишь эту глупую и опасную игру в революцию?       Ле Руа посмотрел на него с какой-то грустной усмешкой и сказал:       – Конечно, нет.       Грантер подумал, что вопрос «почему?» в их разговоре можно вполне опустить. Ответ на него он знал, и этим ответом был Бош. Поэтому он лишь многозначительно выдал:       – Любовь зла.       Ле Руа слегка улыбнулся:       – То же самое может быть сказано и в твоем случае.       – Я еще отговорю его! Вот увидишь! – с запалом воскликнул Грантер, хотя сам все же не до конца верил в то, что Анжольраса в принципе возможно переубедить. А уж ему-то и подавно.       Ле Руа меж тем продолжал свою мысль:       – Прости за нескромный вопрос, но вы, правда, любовники? Просто я бы никогда не подумал, что Анжольрас...       Догадываясь, что он хочет сказать, Грантер перебил его:       – И правильно, что не подумал бы. Между мной и Анжольрасом ничего нет. Он столь же чист и отрешен от человеческих страстей, как это и кажется. Мы не любовники, никогда ими не были и никогда не будем. Я не уверен, что он даже догадывается о моих чувствах. Да что уж там. Иногда я не уверен, что он сам в принципе способен испытывать подобные чувства к человеку, а не к человечеству.       Грантер рассчитывал на ответную исповедь о Боше, но Ле Руа молчал, лишь вежливо сочувствующе улыбаясь его словам.       – Мы пришли, – наконец сказал он, заводя его в подъезд какого-то подозрительно роскошного дома. Впрочем, больше всего Грантера поразил не дом, и даже не огромная богато обставленная квартира, которую там снимал Ле Руа, несомненно, на родительские деньги, хотя и жил отдельно от них. Самым большим шоком стало для Грантера то, что у порога их встретил дворецкий. Слуги в доме человека, называющего себя революционером – даже для прожженного циника это было слишком. «Вот тебе и свобода, равенство, братство» – с сарказмом подумал он.       Ле Руа куда-то отлучился, а Грантер последовал за дворецким, который провел его в гостиную, оставляя там. Вскоре вернулся и сам хозяин дома с небольшим тазом, наполненным водой и марлей, чтобы помочь Грантеру привести себя в более-менее подобающий вид. Только сейчас тот подумал о том, насколько спокойным все это время было лицо дворецкого. Очевидно, тот успел привыкнуть к революционным причудам своего хозяина и его странным друзьям.       Подходя к огромному зеркалу в позолоченной оправе и аккуратно начиная очищать свое помятое лицо от крови, Грантер все же не удержался от вопроса:       – Бош не возражает против того, что ты живешь, как аристократ?       – Он не возражает даже против того, что я и есть аристократ, – грустно улыбнувшись, ответил ему Ле Руа. – И не брезгует пользоваться моими деньгами. Только это секрет, – тут же спохватился он. – Про то, что я аристократ. Не рассказывай его остальным. Об этом знает только Бош. А, ну, и Анжольрас.       – Зачем же ты рассказал об этом мне? – удивился Грантер.       Ле Руа пожал плечами, не давая ему ответа на этот вопрос. Но, впрочем, Грантер и сам догадывался, чем обусловлено это доверие, и в принципе вся эта помощь ему. Ле Руа был одинок. Грантер видел, что он не испытывает никаких иллюзий по поводу Боша, который не любил его, а лишь использовал для нужд готовящейся революции и для удовлетворения своих собственных физических потребностей. Ле Руа был безусловно очень миловиден. Весь его облик дышал юношеской красотой и свежестью. У него были мягкие темные волосы, глаза, подернутые мечтательной дымкой. Он был гибок и строен. И Грантер прекрасно понимал, чем он мог привлечь Боша. Но в то же время и сам Бош, и его люди относились к мальчишке-поэту с явным пренебрежением, смеялись над ним, выставляли на посмешище его самого, его стихи, его слепую любовь. Грантер не раз был свидетелем подобных неприятных сцен. Поэтому то, что Ле Руа тянулся к Грантеру, человеку, оказавшемуся в похожей ситуации несчастной любви, не вызывало особого удивления. Скорее, было даже закономерно. Несмотря на то, что в прошлом между ними и случались стычки, общность судеб их сближала. И сами того не осознавая, они тянулись друг к другу. Хотя Грантер видел, что при всей схожести их ситуаций, между ними все же существуют и существенные различия.       – Он ведь просто использует тебя... – выдохнул Грантер, понимая, что Анжольрас все же никогда бы не поступил подобным образом. – Я понимаю твою любовь. И мне так искренне тебя жаль.       Ле Руа рассмеялся.       – Еще неизвестно, кого из нас стоит жалеть больше, – сказал он. – По крайней мере, мой возлюбленный – все же живой человек, а не мраморная статуя. Анжольрас недосягаем, Грантер. Слишком безупречен и недоступен. Меня это даже пугает в нем. Он вообще умеет чувствовать? Я имею в виду простые человеческие эмоции, а не революционный экстаз?       Грантер захохотал:       – Сомневаюсь.       Он уже полностью смыл кровь с лица и теперь внимательно разглядывал себя в зеркало. В принципе все было не так уж плохо, хотя его раздувшийся красный нос все же сразу бросался в глаза. Да и пара ссадин на щеке, очевидно, полученных при падении на пол, завершали картину не в его пользу. Впрочем, Анжольрасу всегда можно было соврать, что это просто результат его неуклюжести, а никак не последствия драки. Вряд ли бы тот был особо дотошен. Главное, чтобы Бош не рассказал ему, что произошло на самом деле.       И только Грантер подумал о Боше, как в комнату вошел дворецкий, который, кланяясь, сообщил своему хозяину, что к нему пожаловал гость, отказавшийся назвать свое имя. Революционная секретность, к которой престарелый слуга, очевидно, уже привык. Ле Руа ушел вслед за дворецким, и Грантер уже готовился к повторной неприятной встрече с Бошем, потому что было очевидно, что только тот может заявиться сюда полчетвертого утра.       Какого же было его удивление, когда дверь в комнату резко распахнулась и перед ним вдруг предстал никто иной, как Анжольрас, растерявший в этот момент всю свою хваленую выдержку и хладнокровие и буквально трясущийся от гнева. И запоздало понимая, что забыл послать ему записку с предупреждением о том, что не вернется домой этой ночью, как делал это всегда, Грантер вполне закономерно ожидал, что сейчас на него обрушится вся мощь праведного негодования его мраморного бога. Впрочем, в эту секунду Анжольрас с раскрасневшимися от мороза щеками, с разметавшимися волосами, в которых все еще блестели снежинки, и с горящими от ярости глазами уже совсем не напоминал безжизненную статую. Он был человечнее, чем это можно было себе вообразить. И несмотря на то, что Грантер даже немного сжался в предвкушении его гневной тирады, по телу одновременно разливалось приятное тепло от того, что Анжольрас о нем беспокоится. Настолько беспокоится.       Грантера спасло только присутствие в комнате Ле Руа. Анжольрас с трудом, но все же постарался взять себя в руки и сквозь зубы выговорил:       – Ты мог хотя бы предупредить меня. Отправить записку, как обычно. Мне пришлось искать тебя чуть ли не по всем кабакам Лиона, пока я не встретил Боша, который сказал мне, что ты, скорее всего, здесь.       Грантеру стало нехорошо от упоминания имени Боша. Впрочем, еще хуже ему было от мысли, что Анжольрасу пришлось в одиночестве шляться по всем злачным местами Лиона, да еще и в такой час. И он почти возненавидел себя за то, что забыл отправить ему эту чертову записку. Но ему и в голову не могло прийти, что Анжольрас будет ждать его возвращения, да еще и отправится на его поиски.       Между тем Анжольрас подошел к нему ближе, внимательно всматриваясь в его лицо.       – Ты не только напился, но еще и полез в драку?! – воскликнул он.       – Не радуйся раньше времени, – угрюмо ухмыльнулся Грантер. – Я все же не пил.       Вместо ответа Анжольрас подошел к нему вплотную и одним резким движением приподнял его с дивана за ворот рубахи так, что Грантеру пришлось вцепиться в его плечи, чтобы удержать равновесие. Их лица были до невозможности близко. Грантер различал мельчайшие капельки растаявшего снега, оставшиеся на ресницах Анжольраса.       – Хорошо. Ты не пил, – вынес тот свой вердикт, не улавливая ни намека на запах алкоголя. – Зачем тогда ты полез в драку?       – Мы с моим противником не сошлись в политических убеждениях, – почти честно ответил ему Грантер, падая обратно на диван.       – У тебя нет политических убеждений, – раздраженно оборвал его Анжольрас и, не давая обиженному Грантеру возможности ответить, тут же переключиться внимание на стоящего в стороне хозяина дома:       – Спасибо тебе большое, Ле Руа. Что приютил его, – сказал он, и в этот момент весь гнев сошел с его лица, Анжольрас даже почти улыбнулся. Почти. – Но если не возражаешь, то я все же заберу его домой.       – Как вам двоим будет удобнее, – пожал плечами поэт. – Хотя там ночь, снег. Вы могли бы переночевать у меня. Благо, места хватает.       Анжольрас повернулся к Грантеру:       – Как ты хочешь? Я могу оставить тебя здесь. Ты вообще в состоянии ходить?       – В состоянии, – моментально отреагировал тот, вскакивая на ноги, всерьез обеспокоенный фразой "я могу оставить тебя здесь", подразумевавшей, что сам Анжольрас собирается уйти и вновь в одиночестве проделать весь небезопасный путь до дома. Не то что бы из Грантера получился хороший телохранитель, но все же. – Я пойду с тобой, – решительно сказал он.       – Тогда собирайся. Я все же хочу поспать хоть пару часов этой ночью.       Грантер поплелся в прихожую за своими сапогами и верхней одеждой. Сам Анжольрас даже не удосужился раздеться, поэтому продолжал о чем-то в полголоса переговариваться с Ле Руа.       – Я готов, – сообщил Грантер, и Анжольрас, кивнув на прощание хозяину квартиры, вышел за дверь. Грантер последовал за ним, но Ле Руа на секунду удержал его за локоть и шепнул ему напоследок, улыбаясь:       – Забираю обратно свои слова про мраморную статую. Это было жарко.       Грантер ухмыльнулся, по-дружески хлопая того по плечу, и побежал вниз по лестнице, догоняя Анжольраса. Даже по его спине было понятно, что он все еще злится. Он, не оборачиваясь, шел вперед, и Грантер уже начинал панически бояться того, что потеряет его из виду в этой темноте и метели.       – Антуан, пожалуйста, не беги так, – крикнул он. – Меня все же сильно приложили головой и мне не очень хорошо.       Ничего не отвечая, Анжольрас замедлил шаг, предлагая Грантеру руку, за которую тот тут же ухватился с благодарностью.       – Антуан, прости. Я не знаю, как так получилось, что я забыл отправить тебе эту чертову записку, – пролепетал он, заискивающе вглядываясь в нахмуренное лицо своего спутника, как вдруг Анжольрас все же сказал то, чего Грантер так боялся услышать.       – Бош мне все рассказал.       Грантер нервно сглотнул, ожидая самого страшного, но вместо этого Анжольрас, еще больше хмурясь, спросил:       – Это он ударил тебя? Просто об этом он умолчал.       Грантер устремил взгляд себе под ноги, предпочитая не отвечать, одновременно не желая ни подтверждать слова Боша о том, что он действительно к нему приходил, ни признавать свою собственную жалкую неспособность постоять за себя.       Так и не дождавшись ответа, Анжольрас негромко, но твердо сказал:       – Не лезь в это.       Слышать подобное от того, кто сам погряз в этом деле по уши, было для Грантера уже слишком. Грантер вспыхнул от злости, тут же вновь поднимая взгляд на своего спутника.       – Не лезть?! А что насчет тебя?! Почему ты в это лезешь?!       – У меня есть причины, – спокойно отозвался Анжольрас, напрочь игнорируя его вспышку раздражения.       Грантер только усмехнулся. Причины? Их и раньше не могло быть. У Анжольраса-то, сына богачей. У того же Ле Руа, да у самого Грантера причины ввязываться в эту чертову революцию были куда серьезнее. У Анжольраса не могло быть никаких причин. Особенно сейчас, когда он ничего не помнил о своем прошлом. Грантер даже не представлял себе, как Бошу удалось так быстро вскружить ему голову. Он уже почти готов был поверить, что революционный запал в случае Анжольраса – это врожденная черта характера.       – У меня тогда тоже есть причины, – недовольно пробурчал Грантер в ответ.       Анжольрас посмотрел на него насмешливо.       – Ты не веришь во все это. Ты вообще ни во что не веришь.       Грантер вздрогнул от страшного чувства дежавю. Эти слова уже были сказаны ему однажды. "Я верю в тебя", – ответил он тогда, но сейчас не решился это повторить и лишь спросил:       – А ты? Ты веришь?       – У меня есть причины, я же сказал.       Это звучало почти обнадеживающе. Всяко лучше, чем слепая вера в республику и свободу. Потому что Бош, например, подобным не страдал абсолютно.       – Может, поделишься? – с надеждой в голосе спросил Грантер.       – Нет.       – Ну, ладно. Тогда запиши меня в свою команду без объяснения причин.       Анжольрас даже остановился, настолько велико было его удивление. Но затем неуверенно улыбнулся, принимая слова Грантера за шутку. Тот поспешил заверить его в серьезности своих намерений:       – Я не шучу, Антуан. Я буду с тобой. И на баррикаду за тобой пойду, если до этого дойдет.       – Нет, – жестко ответил ему Анжольрас, продолжая движение вперед. И Грантер, отпустивший его руку, снова был вынужден чуть ли не бежать, чтобы поспевать за ним.       – Почему нет? Ты должен вербовать людей, а не разбрасываться ими!       – Есть люди, неподходящие для этого дела. Их я должен отсеивать.       – Я снова бесполезен?! Снова ни на что не способен?! – в отчаянии закричал ему в спину Грантер, припоминая все то, что Анжольрас говорил ему раньше, еще тогда, когда они все вместе собирались в кафе «Мюзен». Но теперь-то Грантер изменился! Он работал, почти бросил пить и, кажется, делал все, чтобы сделать их совместное проживание более-менее сносным. Меж тем, отношение Анжольраса к нему нисколько не поменялось. Хотя нет. Раньше Грантеру, по крайней мере, было позволено присутствовать на собраниях "Друзей азбуки". Теперь ему отказывали даже в этом.       Впрочем, лицо Анжольраса выражало крайнее удивление его словами. Он остановился и обернулся назад, подождав, пока Грантер сравняется с ним.       – Конечно же, ты не бесполезен, – сказал он таким тоном, будто это было нечто само собой разумеющееся и Грантер только набивал себе цену подобным самобичеванием. – Но ты не веришь в наши идеи. Ты постоянно смеялся над всем этим, когда я пытался с тобой заговорить на подобные темы. У тебя нет причин ввязываться в эту опасную деятельность.       – Так же, как и у тебя, – не остался в долгу Грантер.       – У меня они есть, Николас.       – Тогда и у меня они есть.       Анжольрас закатил глаза:       – И что же это за причины?       – Я тебя первый спросил.       Анжольрас вздохнул и ничего ему не ответил.       – Антуан, – жалобно заскулил Грантер, которого захлестывала обида. – Почему я тебя теряю? Почему ты скрываешь от меня всю свою жизнь? Почему? Чем я заслужил?       – Ты первый это начал, – ответил Анжольрас, даже не поворачиваясь к нему.       – Я просто думаю, что тебе лучше не знать того, что я могу тебе рассказать...       – Я тоже думаю, что тебе лучше не знать кое-чего.       – Если это месть, Антуан, то она излишне жестока! – в отчаянии воскликнул Грантер. Его спутник вновь промолчал, продолжая идти вперед быстрым шагом.       – Я все равно буду с тобой в этом деле! Если ты сам не хочешь принять меня в ваши ряды, то я пойду к Бошу! – закричал Грантер ему в спину, надеясь привлечь его внимание.       Анжольрас действительно остановился и повернулся к нему, чтобы ответить:       – Только не забудь мне в таком случае все же чиркнуть записку, чтобы я знал, у кого из его сердобольных друзей мне тебя искать с переломанной шеей.       – Ты жесток, – обиженно пробурчал Грантер, нагоняя своего спутника, который с этой целью продолжал стоять, не двигаясь с места. Когда они сравнялись, Анжольрас вдруг развернул Грантера к себе, аккуратно дотрагиваясь до свежих ссадин на его лице.       – Сильно болит? – спросил он.       – Нет, – почти прошептал Грантер. Одного этого ничего не значащего прикосновения было достаточно, чтобы по его телу прошла дрожь, а голос сел до неприличной хрипоты.       Большой палец Анжольраса скользнул вниз по его щеке, и затем он убрал руку от его лица, чтобы вновь предложить Грантеру опереться о себя, что тот с радостью и сделал.       – Он больше не тронет тебя.       Грантер усмехнулся и закатил глаза. "Фраза словно из дешевого бульварного романа", – говорило в нем его циничное "я". Но он не мог отрицать, что в устах Анжольраса она звучала как-то по-особенному. В нем вообще все было особенным. Но, несмотря на разливающуюся по телу теплоту, Грантер все же умудрился испортить момент, сказав:       – Я и сам способен за себя постоять.       – О да, я заметил, – засмеялся Анжольрас. Свет фонаря на несколько секунд осветил его лицо, и Грантер и думать забыл об этих обидных словах, не в силах оторвать взгляд от его улыбки, от его искрящихся глаз и снега, блестевшего в его волосах.       – Черт, как же все-таки ты прекрасен... – выдохнул он в едином порыве, даже не задумываясь о последствиях сказанного. Анжольрас тут же нахмурился, и волшебство рассеялось.       – Не надо говорить мне подобное, – недовольно сказал он. Но Грантер знал, как свести все в шутку.       – Прости, Аполлон, не удержался, – захохотал он. – Просто снег в волосах тебе слишком идет.       – Ты невыносим, – вздохнул Анжольрас.       – А все-таки ты обо мне искренне беспокоился, – счастливо сказал Грантер, расплываясь в идиотской улыбке. Анжольрас посмотрел на него удивленно.       – А не должен был?       – Просто иногда я думаю, что все человеческое тебе чуждо.       – Лучше б ты думал о чем-нибудь полезном.       – Как скажешь, Аполлон, – ухмыльнулся Грантер. И, очевидно, решив, что его так называемый друг, и правда безнадежен, Анжольрас предпочел на этот раз промолчать.