Новая жизнь

      Вышвырнув Грантера из квартиры, Анжольрас какое-то время еще стоял в прихожей, облокотившись о дверь и пытаясь унять собственную злость, прежде чем вернуться в комнату. Грантер сегодня умудрился переступить все границы дозволенного. Мало того, что он за ним следил, так он еще и позволил себе грубость по отношению к Бланш, которая, наоборот, была с ним бесконечно дружелюбна. Пожалуй, даже чересчур, по мнению Анжольраса.       Впрочем, странное поведение Грантера не было для него чем-то новым. Он то шутил с Анжольрасом, порой весьма неподобающим образом, то отвешивал язвительные комментарии по поводу всего, что бы тот ни сказал, то, наоборот, погружался в глубокую меланхолию, смотрел на него подолгу глазами побитой собаки, и одному богу было известно, о чем он думает в такие моменты. Анжольрас никогда не мог до конца понять его поведение, его мотивы, его отношение к себе... Но все же сегодня Грантер явно перешел все рамки. И в то же время никогда раньше Анжольрас не видел его столь подавленным. Что и говорить, даже после всех этих месяцев, прожитых бок о бок, Грантер оставался для него загадкой. Слишком многое было неясно в нем и в их отношениях. Иногда Анжольрасу казалось, что Грантер слишком о нем беспокоится, слишком много внимания ему уделяет. Слишком много двусмысленных слов, слишком много случайных взглядов. И он не мог найти этому объяснения. Если они были такими хорошими друзьями, то почему Анжольрас не чувствовал того родства душ, той легкости и непринужденности общения, которые свойственны дружбе? Почему каждый раз, когда он вдруг случайно ловил на себе долгий взгляд Грантера, ему казалось, что тот смотрит на него с какой-то невыразимой тоской и глубокой болью?       Анжольрас все еще продолжал стоять в прихожей, когда к нему подошла Бланш.       – Я думаю, тебе стоит пойти за ним, – сказала она.       Анжольрас покачал головой и молча направился в комнату. Но голос Бланш заставил его замереть на полпути.       – Он так смотрел на тебя, Антуан... – сказала она. – Вот эти первые несколько секунд, когда я только увидела его. С какой-то щенячьей преданностью, с каким-то диким обожанием. А ты был с ним жесток.       – Я был справедлив, – ответил Анжольрас, хмурясь о того, что эти странные взгляды были заметны не только ему самому.       – Нет ничего более жестокого, чем справедливость, когда человек просит милосердия и сочувствия. Это как с детьми, – продолжала она. – Помнишь, ты жаловался, что они тебя слишком боятся? Тянут жребий между собой, чтобы отвечать уроки мне, а не тебе. Это именно потому, что ты справедлив, Антуан. Ты сдержанно кивнешь, если уроки выучены, ты отчитаешь со всей строгостью, если ученик ошибется. Но ты не способен тепло улыбнуться малышу, если он просто не может вымолвить и слова от волнения, страшась твоего ледяного взгляда. Ты не способен сказать «не расстраивайся» доведенному тобою же до слез ребенку и погладить его по голове. Пусть он был недостаточно прилежен и отвлекался, пусть отчитать его будет справедливо, но порой стоит быть мягче, порой стоит обнять его и сказать: «Ничего страшного, будь внимательнее в следующий раз».       – Я приму к сведению твой мудрый совет и попытаюсь скорректировать свои преподавательские методики, – сухо ответил ей Анжольрас.       – Я говорила не о преподавательских методиках, Антуан, – вздохнула Бланш, но продолжать этот разговор и дальше было бесполезно. Она знала, что убеждать Анжольраса в чем-то – пустая трата времени и сил, но все же была уверена, что он задумается над ее словами. И пусть он никогда не признает свое поражение, ей хотелось надеяться, что рано или поздно он поймет, что был неправ.       И Анжольрас действительно задумался над сказанным Бланш. Тем более что он в очередной раз довел до слез одну из своих учениц, маленькую Клодию, чрезвычайно робкую девочку, которая боялась его, пожалуй, больше всех остальных гаменов вместе взятых и впадала в какой-то странный ступор, когда он просил ее прочитать предложение или объяснить значение слова. В такие моменты они смотрели друг на друга очень долго, он ждал ответа, Клодия упорно молчала, его брови начинали сходиться на переносице, а ее губы начинали дрожать. Все это заканчивалось тем, что девочка начинала плакать и он отсылал ее к Бланш, напоследок не забывая указать своей ученице на то, что она постоянно срывает ему урок.       И когда, глотая слезы, Клодия в очередной раз побежала к своей любимой доброй учительнице, Анжольрас вдруг подумал, что, пожалуй, иногда он все же перегибает палку. Как в отношении детей, так и в отношении Грантера. Тот ведь действительно много для него сделал. Анжольрас должен был быть хотя бы элементарно благодарен. Грантер просил доверия, всего лишь доверия и не так уж и сложно было рассказать ему и о Боше, и о Бланш. Но что-то останавливало Анжольраса. И он сам не до конца понимал что. Он оправдывал свое нежелание делиться с Грантером чем-то тем, что тот скрывает от него сведения о его прошлом. Но все же Анжольрас чувствовал, что истинная причина кроется не в этом. Возможно, на самом деле он просто боялся реакции Грантера. Ему почему-то казалось, что тот не будет рад узнать ни о его связях с Бошем и революционным движением, ни о его дружбе с Бланш. Оснований для подобных мыслей у Анжольраса не было, разве что эта странная порою гипертрофированная забота. Но он все равно почему-то знал, что Грантеру это не понравится. Он это чувствовал на уровне интуиции. Или же это была не интуиция, а воспоминания? Возможно, он уже сталкивался с реакцией Грантера на подобное? Потому что в этот раз Анжольрас не ошибся: его друг действительно отреагировал весьма резко, что на Боша, что на Бланш.       А друг ли? А были ли они действительно друзьями или же… Внезапная догадка вдруг мелькнула в голове Анжольраса. Ведь Грантер, и правда, отреагировал, пожалуй, слишком резко. Слишком резко для друга. Для просто друга. Анжольрас догадывался, что Грантер решил, что между ним и Бланш что-то есть. В конце концов, понять это было несложно, тот практически выкрикнул это ему в лицо. Но было ли это просто дружеской ревностью? И может ли дружеская ревность быть столь неприкрытой?       Анжольрас нахмурился от этих мыслей, и его ученик, в этот момент читавший текст, посмотрел на него с ужасом, думая, что это он вызвал недовольство своего учителя. Хотя на самом деле Анжольрас уже давно его не слушал.       В его голове вдруг всплыли слова Бланш. «Он так смотрел на тебя, с какой-то щенячьей преданностью, с каким-то диким обожанием». Анжольрас и сам это видел, часто ловил на себе эти странные, слишком странные взгляды. Они были похожи на те, что Ле Руа бросал на Боша на каждом собрании. Анжольрас боялся сформулировать эту мысль даже в своей голове, но все же, что если это было правдой? Что если между ним и Грантером когда-то было то же самое, что и между Ле Руа и Бошем? Это бы все объясняло. У странного поведения Грантера появлялась бы логическая причина… Но Анжольрас все же не был уверен.       Единственным способом узнать это – было спросить самого Грантера. Но ответит ли тот? Ведь вряд ли. И если между ними действительно что-то было и Грантер настолько страдает, судя по его печальным взглядам, то почему он не сказал об этом Анжольрасу? Почему не захотел все вернуть? Анжольрас знал, что в прошлом совершил нечто ужасное, он видел это в своих снах. Решил ли Грантер отречься от него из-за этого? Но ведь нет. Он вытащил его из могилы, он заботился о нем, он его не оставил. Но почему тогда не захотел вернуть их отношения, если они были, конечно? Еще одно идиотское проявление заботы? Грантер не раз говорил, что не хочет, чтобы Анжольрас вспоминал свою прошлую жизнь. Возможно, он думал, что вернув то, что было между ними, он вернет и его воспоминания? Возможно, считал себя в какой-то степени виноватым в случившемся, что бы там ни произошло?       Анжольрасу нужен был ответ. И немедленно. Он знал, что Грантер не признается ему во всем и сразу. Но разве не поймет Анжольрас правды по его реакции, по его лицу?       – Я все же пойду за ним, – наконец сказал он, обращаясь к Бланш, когда его ученик закончил читать. Остальные дети облегченно вздохнули.       Бланш явно была довольна решением своего друга и ободряюще улыбнулась ему на прощание:       – Я рада, что ты все же прислушался к моим словам.       Хотя Анжольрас уже давно успел забыть то, о чем она говорила. Он совсем не собирался практиковать милосердие, ему нужно было лишь получить ответ на интересующий его вопрос. Хоть немного приоткрыть завесу тайны над своим прошлым. И именно поэтому он торопливо распрощался со своей подругой и решительно вышел на улицу, намереваясь обойти все кабаки Лиона, если придется, но все же найти Грантера и узнать правду. Причем сегодня же.       Грантер был пьян уже ровно настолько, чтобы прийти к выводу, что он абсолютно счастлив за Анжольраса. В конце концов, рано или поздно это должно было случиться. Он же всегда хотел, чтобы тот перестал занимать свои мысли революцией. На ее смену теперь должна была прийти любовь. Хотя все же Грантера немало тревожило подозрение, что эта благодетельница гаменов, завоевавшая сердце его неприступного Аполлона, и сама должна была быть революционно настроена. Одинокая женщина и благотворительность – это странно, по меньшей мере. Уж не она ли и подтолкнула Анжольраса к революционным идеям? Потому что, если это было так, то, пожалуй, все потеряно. В таком случае Грантер уже не сможет его спасти. И чем больше он думал об этом, тем больше склонялся к мысли, что именно в этой Бланш и были те мистические «причины» Анжольраса, которые толкали его к дружбе с Бошем. И теперь уже Грантер был пьян ровно настолько, чтобы прийти к выводу, что он абсолютно несчастен в собственной беспомощности. Решив так, он залился горьким пьяным смехом, а затем уронил голову на стол, забываясь хмельным полусном.       В таком состоянии его и нашел Анжольрас. Пробуждение для Грантера не было нежным. Анжольрас резко встряхнул его за плечи и пару раз несильно, но все же ощутимо хлопнул его ладонями по щекам, пытаясь привести в сознание. И ему это удалось. Грантер, возмущаясь, захрипел нечто несвязное, но все же разлепил глаза, медленно фокусируя взгляд. Понимая, что тот, наконец, очнулся, Анжольрас отпустил его и, пододвинув себе стул, сел напротив.       – Ты отвратительно пьян, – сказал он осуждающе. Конечно, он пришел за другим и отчитывать Грантера не входило в его планы, но все же удержаться от этого комментария он не смог.       – Аполлон спустился с Олимпа на грешную землю, чтобы сообщить мне это? – ухмыльнулся Грантер, которому казалось, что сидящей перед ним Анжольрас сейчас является не более чем игрой его замутненного сознания. – Или нет? – вдруг засмеялся он. – Аполлон пришел за своим призом! Ведь он выиграл спор! Я скажу тебе адрес твоих родителей, как ты и просил, но когда просплюсь, – сказал он уже серьезно. – Сейчас я с трудом вспоминаю собственное имя.       – Мое имя ты, очевидно, тоже забыл, – отозвался Анжольрас недовольный тем, что его снова назвали Аполлоном. Грантер посмотрел на него как-то испуганно:       – Нет! Твое имя я никогда не забуду! – выкрикнул он, вдруг хватая его ладонь, лежащую на столе. Анжольрас вздрогнул и резко отдернул руку, удивляясь собственной реакции. Ведь если его догадки были верны, то это прикосновение не должно было быть для него чем-то новым и неприятным, но все же. Он взглянул на Грантера и увидел, как его лицо пронзила вспышка разочарования и боли.       – Прости, – прошептал ему тот.       Анжольрас покачал головой, будто говоря «не стоит». Он пересилил себя и аккуратно опустил ладонь на пальцы Грантера. Ведь, учитывая цель его прихода сюда, его столь резкая реакция на прикосновения была неуместной и явно не способствовала осуществлению задуманного.       – Я все же бы хотел получить ответ на свой вопрос сейчас… – осторожно начал Анжольрас.       Грантеру снова стало весело, он захохотал:       – Нет, Антуан, извини, конечно, но я сейчас не воспроизведу твой адрес при всем желании.       – Мне не нужен адрес, – оборвал его тот. – У меня к тебе другой вопрос.       – И какой же? – Грантер, как завороженный, смотрел на его пальцы на своей ладони, не чувствуя опасности.       Анжольрас нервно облизнул губы. Он не ожидал, что ему будет так сложно задать этот вопрос, особенно учитывая, что его собеседник был пьян и велика была вероятность того, что он в принципе ничего не вспомнит на следующее утро.       – Так в чем вопрос? – повторил Грантер, поднимая на него мутный взгляд. – Хотя я все же не уверен, что сейчас в состоянии отвечать на вопросы, Аполлон. Но ты все равно озвучь.       Отступать было поздно. Анжольрас сделал последний глубокий вдох и выпалил на одном дыхании:       – Между мной и тобой что-то было в прошлом?       Грантер ошарашено заморгал, неуверенный в том, что его собеседник действительно сейчас сказал то, что он услышал.       – Что было? – решил уточнить он, не веря своим ушам. Анжольрас вдруг до боли сжал его пальцы и, наклонившись к нему почти вплотную, прошептал:       – Мы были любовниками? Мы были, как Бош с Ле Руа?       Пару секунд Грантер смотрел на него в немом ступоре, не в силах сказать что-либо. И лишь немного приходя в себя от шока, наконец выдавил:       – С чего ты взял?       И эти слова были непоправимой ошибкой с его стороны. Если бы он рассмеялся и сказал категоричное «нет», то разговор был бы окончен. Но он был совершенно сбит с толку и поэтому задал Анжольрасу этот вопрос, что было равносильно тому, как если бы Грантер спросил его: «Как ты догадался?» Анжольрас увидел в его реакции негласное признание правдивости своей догадки.       Но все же он хотел знать наверняка. И был лишь один способ окончательно убедиться в справедливости собственных подозрений. Анжольрас обвел глазами полупустую залу и, удостоверившись, что их никто не может заметить, наклонился к Грантеру еще ниже и зашептал торопливо:       – Я не уверен, что помню, как это делается, но...       Он не закончил фразы. Вместо этого на несколько секунд прижался своими губами к губам Грантера, пожалуй, в самом невинном поцелуе, который тот получал когда-либо за всю свою жизнь. Если это вообще можно было назвать поцелуем. Секундное касание губ, не больше. Но Грантер готов был отдать за этот миг, кажется, все на свете. Анжольрас отстранился от него, даже убрал руку с его ладони и теперь сидел выпрямившись и напряженно ждал, что последует за его поступком. Он чувствовал, как пылает его лицо и как сердце бешено колотится в груди. Он и не предполагал, что один единственный поцелуй вдруг вызовет в нем такую бурю эмоций. И Анжольрас думал, что эта дрожь, прошедшая по его телу, объясняется именно тем, что он постепенно начинает вспоминать свое прошлое, свои былые ощущения от поцелуев с Грантером. «Все же между нами что-то было», – окончательно решил он.       Грантер же был уже абсолютно уверен в том, что все происходящее является не более чем его пьяной галлюцинацией. И в этот момент он совершил вторую непоправимую ошибку за этот вечер. Анжольрас, сидевший прямо напротив него, был так прекрасен, так непривычно взволновал и смущен. И Грантер поддался искушению. Он резко наклонился вперед и, запутываясь пальцами в золотистых волосах, с силой надавил на затылок Анжольраса, заставляя того вновь прижаться к своему рту. Грантер почувствовал, как его губы раскрылись в изумлении, и, скользя по ним языком, он воспользовался этим, чтобы углубить поцелуй. Анжольрас дернулся от неожиданности, резко подаваясь назад, и Грантер тут же отпустил его, мгновенно трезвея и с ужасом осознавая, что он только что натворил.       – Прости, – прошептал он. Анжольрас улыбнулся ему как-то неуверенно, ненавидя себя за недостаточную выдержку и нерешительность.       – Это просто было немного неожиданно, – попытался объяснить он. – Я вскоре снова вспомню…       И тут Грантер понял.       – Вспомнишь? – в ужасе воскликнул он. – Вспомнишь что?       – Все, что между нами было, – отозвался Анжольрас, и по тону его голоса было ясно, что он уже совершенно уверен в том, что их действительно связывало нечто большее, чем дружба. Грантер просто не мог поверить в происходящее.       – Между нами ничего не было, Антуан! Ты заблуждаешься! – запоздало поспешил сообщить он, но Анжольраса было уже не разубедить.       – Теперь нет смысла отпираться, Николас. Ты выдал себя. Хватит, – раздраженно сказал тот, поднимаясь со стула. – Пошли домой.       – Нет, ты не понимаешь… – попробовал вновь возразить ему Грантер, но Анжольрас резко дернул его за локоть, поднимая на ноги.       – Я сказал, мы идем домой.       – Антуан…       – Домой. И молча, – добавил он, подставляя Грантеру плечо.       – Но мы еще поговорим об этом завтра. Не надейся, что я забуду! – заявил тот в пьяном запале. – Не было ничего! Клянусь!       Но Анжольрас был глух к его словам, воспринимая их лишь как очередную попытку скрыть от него правду.       – И ты не надейся, что я не вспомню, – ответил он.