Новая жизнь

      Грантер не мог сдержать улыбку. Конечно, радоваться в этот момент было неправильно, и он сам корил себя за то, что его лицо сейчас расплывается в счастливо-глупом выражении, но ничего не мог с собой поделать. Анжольрас хочет проводить с ним больше времени! Анжольрас наконец перестанет скрывать от него свою жизнь! Его радость, правда, серьезно омрачало то, что это было продиктовано лишь желанием Анжольраса узнать правду. И он ее узнает. Грантер не сможет держать язык за зубами и вести себя так, как этого хочет Анжольрас. И вскоре тот поймет, что все его догадки насчет их отношений в прошлом – иллюзия, не больше. И хотя это было именно то, к чему Грантер и стремился, его эгоистичное темное "я" твердило ему, что если бы он заставил Анжольраса поверить в их любовь, то защитить его было бы легче, да и никому бы от этого плохо не было, а он сам так давно об этом мечтал... Но Грантер решительно тряхнул головой, отгоняя эти низкие мысли. Может, он был и не самым достойным человеком, но по отношению к Анжольрасу он так поступить не мог. Тем более, Грантер все еще не исключал вероятность того, что тот может все вспомнить. И пусть Анжольрас будет и так ненавидеть его за собственное спасение с баррикады, – Грантер считал свой поступок в данном случае правильным. Но если уступить собственным чувствами и заблуждению Анжольраса, то он просто больше никогда не сможет смотреть своему Аполлону в глаза – настолько Грантеру будет противно от себя самого.       Да и все равно его ложь, если бы он решился на нее, была бы раскрыта очень скоро. Они слишком разные. Анжольрас слишком прекрасен, возвышен и чист. Грантер его недостоин. Это очевидно. И Анжольрас вскоре в этом убедится, так или иначе. Улыбка сошла с лица Грантера. Кряхтя, он поднялся с кровати и поплелся к тазу для умывания. Все-таки стоило заявиться к этой Бланш по крайней мере в приличном виде. К тому же ему еще необходимо было заскочить в издательство и отдать сделанные накануне корректуры. Свой утренний заказ на портрет он уже пропустил.       Ровно в шесть он стоял у двери в квартиру Бланш в руках с большой коробкой пирожных, предназначенных для детей. Грантер бы пришел с цветами и для самой хозяйки, но на дворе была зима, сейчас их было не достать. И в чем-то он был этому даже рад. Хотя Анжольрас сказал ему, что поводов для ревности к Бланш нет, Грантер все же ревновал. Конечно, он пытался убедить себя в том, что ревновать он не должен и не имеет права. Наоборот, Анжольрасу было бы лучше с Бланш, при условии, что она не революционерка. В противном случае Грантер собирался сделать все, чтобы разрушить их любовь или дружбу, что бы там ни было между ними.       Но пока он хотел произвести хорошее впечатление, поэтому и одет был аккуратно, и детям пирожные принес. Хотя идти к детям и не принести им ничего сладкого вообще казалось ему чем-то немыслимым. Да и тем более он был и так уверен, что рано или поздно разозлит Анжольраса чем-то, поэтому хотя бы начать стоило достойно. Грантер не считал, что ему стоит делать что-то специально для того, чтобы вызвать его недовольство – это произойдет и так. Наоборот, необходимо было по возможности смягчить неприятное впечатление, ведь друзьями Грантер все же хотел остаться.       И наконец сделав последний глубокий вдох, он постучался в дверь. Открыла ему Бланш, впрочем, Анжольрас стоял за ее спиной.       – Я так рада, что Антуан позвал тебя, а ты согласился! – защебетала она, пропуская его в прихожую. – Мне жаль, что наша первая встреча прошла несколько не так, как хотелось бы, но я надеюсь все исправить...       – Да нет, это моя вина, – перебил ее Грантер, улавливая одобряющий кивок со стороны Анжольраса. – Я хотел бы извиниться за свое поведение в тот раз. Не знаю, что на меня тогда нашло.       – Что ты, не стоит! – она хотела сказать что-то еще, но Анжольрас, понимая, что эти взаимные любезности способны затянуться надолго, перебил ее, улыбаясь:       – Я думаю, что нам пора возвращаться за стол, пока там не начались очередные бои вилками.       Судя по звукам доносившимся из комнаты, бои шли там уже давно.       – Я сладости детям принес, – вставил Грантер.       И хотя он протягивал принесенную коробку Бланш, смотрел он на Анжольраса, видя, как его лицо озаряется даже не одобрением, а чем-то сродни восхищению. Грантер почувствовал себя неловко, настолько подобная реакция казалась ему непропорциальной сделанной им мелочи, которую он считал естественной и само собой разумеющейся. Впрочем, он тут же догадался, что, скорее всего, восхищение Анжольраса объяснялось тем, что ему самому сделать нечто подобное даже в голову не приходило.       Но что и говорить, Грантер был рад. Он никогда не думал, что подобный взгляд мог бы быть предназначен ему, и за этот миг, кажется, готов был отдать все на свете. Но он был уверен, что успеет еще все испортить и не ошибся.       Хотя за ужином все шло хорошо. Все же Грантер должен был признать, что подруга Анжольраса оказалась весьма приятной собеседницей. Чувствовалось в ней что-то искреннее и доброе, и Грантер уже вскоре расслабился, очарованный ее обаянием, забывая все свои прошлые обиды и подозрения.       Бланш легко поддерживала разговор и непринужденно болтала с Грантером обо всем, расспрашивая его о работе, о впечатлениях от Лиона, о том, каков Париж, и одновременно рассказывая о себе и об их с Анжольрасом просветительской деятельности среди гаменов.       – Да, это уж куда полезнее всяких там пустых разглагольствований о революции, которые так увлекают многих, – заметил Грантер. Несмотря на то, что он уже проникся симпатией к этой девушке, ему все же жизненно необходимо было узнать – она ли подталкивает Анжольраса на опасную тропу или кто-то или что-то другое. И по ее веселому заливистому смеху Грантер сразу понял, что нет, дело не в ней.       – Слышишь, Антуан! – весело крикнула она, обращаясь к Анжольрасу, заметно напрягшемуся, когда была затронута эта тема. – Мы с твоим другом единодушны в том, что революция – это никак не решение проблемы. И совсем не благое дело, – подытожила она, улыбаясь. Но, несмотря на эту легкость и веселость, Грантер заметил, что в ее глазах вдруг мелькнула какая-то неуловимая грусть.       Анжольрас пожал плечами. Очевидно, он слышал это уже далеко не в первый раз. Он лишь сказал:       – Я считаю по-другому, ты это знаешь.       – И что же ты считаешь? – осторожно встрял Грантер, понимая, что рассуждений «нового» Анжольраса о революции он еще не слышал. И сейчас ему предоставлялась уникальная возможность.       Анжольрас вздохнул, кидая косой взгляд на Бланш и явно не желая затрагивать эту тему в ее присутствии, но все же сказал:       – Я считаю, что революция – это зло, но зло необходимое. Потому что это все же единственное решение проблемы.       Бланш фыркнула, а он продолжал:       – Вот смотрите, сейчас за этим столом сидит семь детей. Им мы помогаем. Но сколько еще таких детей в Лионе, в Париже, во всей Франции? Их десятки тысяч. И мы при всем желании не можем им помочь. Я согласен, что доброта в малых делах, но все же... Если бы мы могли изменить всю систему, то построили бы школы, интернаты, мы бы помогли гораздо большему количеству детей, если бы мы изменили систему в целом.       – Систему надо менять медленно и изнутри. Собственным примером, – ответила ему Бланш, хмурясь. – Нужно начинать снизу, а не сверху. С человека и его образа мыслей, а не с абстрактного механизма власти. Нужно растить ученых и философов, а не воинов и революционеров. Коренная ломка ни к чему не проведет. Поэтому мы занимаемся образованием.       – Да, но этого недостаточно, – упорствовал Анжольрас. – Как они могут учиться, если им нечего есть, негде спать? Пока мы будем обучать этих семерых малышей, погибнет множество других детей! От голода, от холода. Я уж не говорю, что это лишь одна из множества проблем. Республиканский строй бы решил их все, – уверенно заключил он. – Республиканский строй порождает диктатуру. Это показал девяносто третий год. А революция несет лишь смерть и страдания, – Бланш сказала это жестко, тоном, не терпящим возражения. Грантер ожидал, что Анжольрас ответит ей в том же духе, но тот лишь нахмурился, очевидно, борясь с собственным желанием отстаивать свою точку зрения до конца, и ответил ей уже почти спокойно:       – Я думаю, здесь нам стоит остановиться, иначе ты знаешь, что я скажу.       – Что же? – судя по ее тону, она действительно знала, но все же хотела, чтобы он сказал это вслух. Но Анжольрас покачал головой, благоразумно решив занять свой рот куском хлеба. Впрочем, Бланш это не успокоило. Видно было, что данная тема ее сильно задевала.       – Ты считаешь меня предвзятой в моих суждениях, очевидно, – опасно медленно сказала она. Повернувшись к Грантеру, Бланш пояснила: – У меня жених погиб в лионском восстании.       Но не успел тот промямлить "сочувствую", как она уже вновь обращалась к Анжольрасу:       – Однако я точно так же могу обвинить тебя в беспечности и неведении! Ты не знаешь, что такое революция, смерть, кровь и убийства! Ты себе не представляешь, насколько это ужасно! – почти выкрикнула Бланш, хотя она все же старалась контролировать свои эмоции в присутствии детей. Затем она добавила уже спокойнее и тише: – И еще ты не знаешь, ты даже не задумываешься, насколько больно терять близких тебе людей. И насколько больно близким тебе людям думать о том, что они могут потерять тебя. Заботясь о благе всего мира, ты забываешь о тех, кто рядом, о тех, кто любит тебя и кого любишь ты. И оказывается, что они все – я и Грантер – мы значим для тебя меньше, чем абстрактная республика.       Анжольрас закатил глаза и не стал ей отвечать. Очевидно, это был далеко не первый их разговор на эту тему. Он знал, что ему все равно ее не переубедить и в то же время он относился к ней настолько бережно, что не хотел лишний раз ранить ее чувства. Грантер был поражен. Все же, несмотря на то, что он был согласен с каждым словом, произнесенным Бланш, в особенности с тем, что интересы республики для Анжольраса всегда были выше интересов отдельно взятого человека, он не мог не заметить позитивных изменений. В данный момент Анжольрас наступил на горло собственному республиканскому пылу, щадя чувства Бланш. И это было чем-то удивительным, что Грантер от него никак не ожидал.       Закончив ужин, Бланш и Анжольрас достали книги и уселись в разных концах комнаты, каждый со своей группой гаменов. Грантеру тоже было предложено позаниматься с детьми, но он вежливо отказался, не чувствуя в себе ни желания ни предрасположенности к педагогике. Впрочем, ему любопытно было понаблюдать, как делает это Анжольрас, поэтому он устроился на стуле недалеко от него и с интересом смотрел, как тот собирает вокруг себя свою группку гаменов.       Грантер никогда не видел Анжольраса с детьми, но предполагал, что это зрелище должно оказаться презабавным, и не ошибся. В глаза сразу бросалось то, что Анжольрас и его ученики боялись и недолюбливали друг друга в одинаковой степени. Правда, если дети были искренни в своих эмоциях, то Анжольрас скрывал их за суровой маской серьезности и строгости, тем самым пугая малышей еще больше, что естественно никак не способствовало налаживанию отношений между ними, а, следовательно, и образовательному процессу.       По возбужденному перешептыванию детей еще за ужином, Грантер понял, что они предварительно тянули жребий, чтобы определить, кто пойдет заниматься с Бланш, а кому не повезет – пойдет заниматься с Анжольрасом. И Грантер поймал себя на мысли, что будь он ребенком, то вряд ли бы действительно хотел быть под началом такого сурового преподавателя – четверым неудачливым гаменам можно было лишь посочувствовать. Хотя... Грантер тут же подумал, что мог бы просто-напросто срывать Анжольрасу уроки и выводить его из себя, что при правильном подходе было не так уж сложно. Но здесь, очевидно, не было таких отчаянных сорванцов, судя по их напуганным лицам. Особенно привлекала внимание маленькая худенькая девочка с огромными темными глазами. Она смотрела на Анжольраса с таким ужасом, которого, даже по мнению Грантера, имевшего исчерпывающее представление о его суровом нраве, тот все-таки не заслуживал.       – Клодия, твоя очередь читать, – строго сказал Анжольрас, и Грантер увидел, что девочка вздрогнула, потупив глаза, в которых уже начинали блестеть слезы.       Анжольрас нахмурился.       – Ты снова витала в облаках и не следила за текстом. Жюль, покажи ей, где мы остановились.       Мальчик, сидевший рядом с ней, ткнул пальцем в книгу, указывая верный абзац. Но Клодия все равно уже не могла ничего прочитать, по ее щекам катились крупные слезы, падавшие на бумагу.       – Каждый раз, Клодия, – еле сдерживая раздражение, сказал Анжольрас. – Это происходит каждый раз. Если ты будешь постоянно плакать, то так ничему и не научишься. Ты уже взрослая девочка и пора наконец....       – Антуан! – девочка продолжала беззвучно плакать, и Грантер был больше не в силах смотреть на это спокойно. – Она еще ребенок, Антуан. Будь помягче, что ли.       Анжольрас повернулся к нему, тут уже даже не пытаясь скрыть свое недовольство:       – Послушай, если ты хочешь помочь, то бери книги и занимайся с детьми. Или не лезь не в свое дело, – Анжольрас не успел договорить, а Грантер не успел ему возразить аналогичной по степени раздражения тирадой, потому что Клодия вдруг разрыдалась в голос и, вскочив с места, бросилась к своему неожиданному заступнику, цепляясь пальцами за его одежду и утыкаясь лицом ему в плечо.       – Отлично, Клодия! – раздраженно сказал ей вслед Анжольрас. – Очень достойный поступок!       – Угомонись. Это ребенок, а не твои дружки-революционеры, – Грантер сам удивился тому, насколько жестко прозвучал его голос. Но ищущая у него защиты девочка пробуждала в его душе какие-то новые неизведанные чувства. Он всегда любил детей, но никогда ему не приходилось сталкиваться с ними так близко. И он был очарован этим моментом, сажая плачущую Клодию себе на колени и несмело гладя ее по голове.       – Если постоянно ее баловать, то ничего путного из нее не выйдет, – сказал Анжольрас уже спокойнее.       Грантер усмехнулся:       – Кто ее балует? Ты что ли? Вот уж не пожелал бы я никому такого баловства.       – Николас, ты просто не знаешь всей ситуации, – утомленно вздохнул Анжольрас. – Она делает это постоянно! Она всегда плачет и не хочет учиться!       – Возможно, просто ее учитель не смог найти к ней правильный подход?       Анжольрас встал, поднял с пола оставленную Клодией книгу и протянул ее Грантеру со словами:       – Найди ты.       Клодия аж дернулась в момент его приближения. Грантер захохотал и, забирая у Анжольраса учебник, поднял девочку на руки и пошел к креслу в дальнем углу комнаты. Когда он опустил ее в кресло, Клодия все еще плакала, но теперь уже молча, просто глотая горькие слезы, катившиеся по лицу. Грантер опустился на корточки перед ней, доверительно заглядывая ей в глаза и улыбаясь:       – Ну, послушай, ты все же несправедлива к нему. Он не настолько ужасен.       Грантер хотел взбодрить ее шуткой – не помогло. Он заметил, как из другого конца комнаты на него смотрит Бланш, словно спрашивая, нужна ли ему помощь, но лишь покачал головой. Он хотел справиться сам. Сделать то, что не удалось Анжольрасу. Тем более девочка вызывала у него явную симпатию.       – Тебя ведь зовут Клодия? – спросил Грантер, просто чтобы начать диалог. Девочка закивала головой и сквозь слезы даже умудрилась выдавить из себя слабым голосом:       – А Вас, месье?       Он назвал ей свое имя.       – Послушай, я обещаю тебе, что он тебя больше не тронет. Ты можешь перестать плакать, – сказал ей Грантер, вновь неуклюже дотрагиваясь до ее волос. Она замотала головой и, кажется, стала плакать еще больше:       – Нет, месье Анжольрас прав, это я виновата. Это я не могу прочитать.       – Тихо, – он обнял ее и почувствовал, как и она в ответ доверчиво обхватывает его шею своими маленькими ладошками. – Я уверен, что все ты можешь. Сейчас ты успокоишься и почитаешь мне, хорошо?       – У меня не получится, – снова захныкала девочка.       – Если будет не получаться, я тебе помогу, договорились? Рано или поздно все равно получится.       Клодия неуверенно кивнула, отстраняясь от него и неуклюже вытирая слезы.       – Хочешь пироженку? – предложил Грантер, зная, что на столе должны были остаться еще какие-то из принесенных им сладостей. Девочка не ответила, видимо, стесняясь, и тогда он, не дожидаясь ее согласия, встал и подошел к столу, наливая в кружку уже остывший чай и прихватывая с собой тарелку с пирожными. Грантер видел, как Анжольрас кинул на него неодобрительный взгляд, но лишь ухмыльнулся ему в ответ. Возвращаясь к Клодии, он поставил поднос и чай на соседний кофейный столик и сказал:       – Давай, ешь. Это должно поднять тебе настроение.       Она все еще не спешила брать предложенное угощение, поэтому Грантер решил взбодрить ее собственным примером, запихивая себе в рот какой-то бисквит. Девочка улыбнулась и тоже протянула руку к тарелке.       И Клодия все-таки прочитала ему этот чертов текст. Причем даже почти без ошибок. И пока она громко и старательно соединяла слоги в слова, а слова в предложения, Грантер кидал на Анжольраса победные взгляды, с удовольствием наблюдая за тем, как его светлые брови сдвигаются к переносице от осознания собственного поражения.       – Ты просто ее подкупил! – возмущался Анжольрас по дороге домой.       – И это было несложно, учитывая, насколько ребенок был запуган тобой. Ты что им с детства хочешь привить революционную стойкость? – усмехнулся Грантер, поправляя воротник пальто, настолько было холодно. Анжольрас же, напротив, шел почти нараспашку, в своем праведном негодовании не замечая ничего.       – При чем здесь это? – воскликнул он. – Мягкостью ничего не добьешься!       Грантер выразительно приподнял бровь:       – Ты многого от нее добился своей твердостью?       – Добился бы!       Грантер уже хотел предложить ему добиваться и впредь, но ему было жалко саму Клодию, поэтому он только заметил:       – Я вот согласен с Бланш. Все эти твои радикальные методы, мечты о смене системы – чушь. Будущее делается малыми делами и добрым отношениям к ближнему. Из революционеров получаются диктаторы. Слишком тонка грань между твердостью и жестокостью. Поэтому сам учись и учи детей мягкости и доброте. Занимайся с гаменами, не лезь в это пекло. Твоя твердость ни к чему хорошему не приведет.       – Ты не понимаешь... – вздохнул Анжольрас. Ему, очевидно, все же стало холодно и он застегнул пальто.       – Так объясни мне.       – Я уже объяснял сегодня. Этого мало. Мягкостью и добротой не победить жестокость. Насилие можно искоренить лишь насилием. Это ужасно, но это так. И убивший убийцу сам должен будет приговорить себя к смерти. Это единственный путь к тому, чтобы построить дивный новый мир, в котором больше не будет ни убийств, ни зла, ни страданий.       – Ты говоришь страшные вещи.       Анжольрас пожал плечами и ничего не ответил ему на это.       – Я только, знаешь, чего не понимаю, – медленно протянул Грантер. – Зачем ты тогда вообще занимаешься с этими детьми? Это явно обоюдно неприятное занятие. Так ты еще и считаешь, что этим ничего не изменить. Тогда зачем? Просто чтобы помочь Бланш?       – И да, и нет.       – В чем же «нет»?       Анжольрас бросил на него короткий взгляд и ответил свое обычное:       – У меня есть причины.       Грантер готов был зарычать от раздражения.       – Послушай, ты уверяешь меня в том, что между нами что-то было, а сам даже не можешь рассказать мне про свои таинственные причины?       Это было, наверное, не самое удачное замечание и озвучивать его не стоило, но эти отсылки к непонятным причинам уже надоели Грантеру вконец.       На лице Анжольраса отразилось сомнение, но в итоге он все же решился и, сделав глубокий вдох, спросил:       – Николас, ты уверен, что знаешь все о моем прошлом?       – В смысле? – Грантер был абсолютно сбит с толку этим вопросом.       – Просто иногда мне кажется, что ты знаешь не все. Если бы ты знал все, ты бы сейчас не шел со мной. Может, даже не стал бы меня спасать.       – Что за глупости? – с пылом возразил ему Грантер. – Я бы не оставил тебя ни при каких обстоятельствах! Что бы ты ни натворил, я бы остался с тобой!       Анжольрас улыбнулся:       – Да, такой вариант я тоже рассматривал, и именно он заставляет меня полагать, что между нами что-то было.       Грантер закатил глаза:       – Давай ближе к делу.       И Анжольрас продолжил:       – Мне снятся эти странные сны, ну, ты знаешь... Они смутные, я ничего не могу из них понять, но в то же время они очень яркие. Я уверен, что это события моей прошлой жизни.       – Что тебе снится? – спросил Грантер почти с придыханием, боясь, что Анжольрас сейчас передумает и не расскажет ему ничего, но тот все же ответил, хотя было видно, насколько тяжело ему даются эти слова:       – Мне снится, что я убиваю. Убиваю людей. Много людей.       Грантер сглотнул. Он действительно этого не знал. Нет, конечно, он понимал, что Анжольрас убивал на этой чертовой баррикаде. Иначе и быть не могло. Но в его снах вымысел мог сливаться с реальностью, придавая ей куда более страшные очертания, чем это было на самом деле. И Грантер бы не смог успокоить Анжольраса, разубедить – потому что он не знал. Он действительно не знал, как все было. В этот момент он валялся в «Коринфе» в пьяном забытьи.       Между тем Анжольрас продолжал:       – И есть два эпизода, которые я вижу отчетливее всего. И чаще всего. Сначала я вижу, что стреляю в человека, в юношу. Он очень молод. Красив. Я не знаю, кто он. Я вижу только его лицо, такое молодое, юное. И я слышу, как кто-то рядом со мной говорит мне пощадить его, и этого кого-то, кажется, зовут Комбефер, и кажется, я всегда прислушиваюсь к его словам, но не в этот раз. Я четко слышу собственный голос, я отвечаю: "Оставь. Так надо", – и стреляю. И вижу, как этот человек, этот юноша падает на землю.       Грантер наконец понял смысл таинственного "Оставь. Так надо", которое слышал от Анжольраса, еще когда тот метался в бреду от ран, полученных на баррикаде.       – А дальше? – спросил он.       – Дальше я... Вот в этом первом случае я убивать не хотел, мне очень страшно и... я не хочу, в общем. А вот во второй раз – почти хочу. Или все же нет… Это так странно, я испытываю нечто странное… С одной стороны, я чувствую злость, я чувствую ярость, я думаю, что должен убить и это будет справедливо. Но в то же время… Я не знаю, как это объяснить... Я понимаю, этот человек заслуживает смерти, но что-то во мне все равно противится этому. И все же я убиваю. Причем, в этот раз я не вижу ни лица этого человека, ничего, и не помню о нем ничего. Я только вижу стрелки часов. Да, так странно, стрелки часов. И он убит, и тут на меня находит такое чувство, будто я и сам должен умереть теперь. Я раскаиваюсь. Я понимаю, насколько я... насколько я сам не имею права жить и чувствую, что сам должен наказать себя равноценно и…       – Антуан, хватит, – Грантер схватил его за руку, уже не в силах сам слушать подобное. – Остановись.       Анжольрас отстраненно улыбнулся, смотря куда-то сквозь него:       – Все самое тяжелое я все равно уже рассказал. Дальше обычно я просто чувствую, что в меня стреляют, и я падаю куда-то назад, вниз, во тьму. Но это не так страшно, по сравнению с остальным. И тут я обычно просыпаюсь.       – Мы начинали разговор про Бланш и детей. Как это связано с твоими снами? – спросил Грантер, спеша сменить тему и прогнать от себя страшные картины, которые стояли у него перед глазами после слов Анжольраса.       – Я хочу хоть чем-то искупить то зло, которое совершал раньше.       Грантер хотел крикнуть, что это все бред и никакого зла он не совершал, но он понимал, как дико это бы прозвучало. Нужно было принять правду. Убийство, пусть и ради благого дела, оставалось убийством. Но если с Бланш и детьми все было понятно, то оставался один вопрос, который никак не увязывался в эту цепочку искупления. И Грантер его задал:       – А ты не думаешь, что если Бошу удастся поднять восстание, то тебе снова придется убивать?       Анжольрас поморщился.       – Думаю.       – И что же?       – Я… я не знаю. Давай не будем об этом.       Грантер был уверен, что он знал. Анжольрас уже придумал для себя какое-то объяснение, но напирать на него сейчас казалось жестоким. Поэтому он пока оставил эту тему, подумав, что все равно узнает потом.       – Николас, ты этого не знал? – вдруг спросил Анжольрас.       – Чего?       – Того, что я тебе рассказал.       – Не знал подробностей, – честно ответил ему Грантер.       – А ты знаешь, почему я это делал?       – Не со зла, Антуан. Это единственное, что я могу тебе сказать. Ты считал, что это необходимо.       Анжольрас кивнул и ничего не ответил. И Грантеру не показалось, что ему стало хоть немного легче.