21
18 апреля 2018 г., 23:14
С этого дня Грантер бывал у Бланш очень часто. Он постепенно сдружился с ней, хотя все же основной причиной его частых приходов была не она и даже не Анжольрас, а маленькая Клодия, которая ждала его каждый раз с нетерпением и очень расстраивалась, если он оказывался слишком занят работой, чтобы навестить ее. Грантер и сам очень быстро к ней привязался и всегда старался выкроить свободное время, чтобы забежать и увидеть ее хоть ненадолго.
Но если эти моменты были наполнены чем-то светлым и радостным, то совсем другие эмоции в его душе вызывали революционные собрания, которые он все же иногда посещал. Ходить туда Грантер не любил, но в то же время он считал, что появляться там периодически необходимо, чтобы быть в курсе возможной опасности. Да и сам Анжольрас далеко не всегда брал его с собой. Они ходили вместе лишь на собрания, проходившие в среде студентов или заинтересованной интеллигенции. Грантер знал, что Анжольрас вместе Бошем еще занимается пропагандой среди рабочих, но туда он его не звал, а на просьбы Грантера взять его с собой уклончиво отвечал: «В следующий раз», – и этот «следующий раз» все никак не мог наступить.
Но и того, что Грантер видел, ему было достаточно, чтобы прийти к некоторым выводам. Хотя сначала он просто получал от этих собраний эстетическое удовольствие и предавался воспоминаниям. Анжольрас был так красив, когда с пылом защищал Руссо, когда мечтательно рисовал перед присутствующими прекрасное общество будущего, где народ будет свободен от тирании, где все люди будут братьями, где больше не будет войн, страданий и революций. Грантеру периодически хотелось плеваться от наивности его слов и он бы непременно так и сделал, если бы говорил кто-то другой, но говорил Анжольрас и поэтому он просто молча смотрел на него и готов был слушать его речи вне зависимости от их содержания.
На этих собраниях Грантер часто встречал Ле Руа, который любил посидеть с ним и поболтать за жизнь, пока Анжольрас что-то объяснял другим, более увлеченным идеей членам их революционного сообщества.
– Приходишь, чтобы полюбоваться на него? – как-то спросил его Ле Руа, ухмыляясь. Он поставил на стол бутылку вина, на которую Грантер бросил тоскливый взгляд. Все же пить прямо в поле зрения Анжольраса теперь было рискованно вдвойне.
Между тем, Ле Руа, не дожидаясь его ответа на этот в общем-то риторический вопрос, продолжил свою мысль, задумчиво устремляя взор на Анжольраса, в этот момент что-то с пылом доказывавшего какому-то сомневающемуся собеседнику:
– Посмотри на него. Он будто был рожден для этого. Будто ему предначертано судьбой вести революцию.
Грантеру не понравились эти слова, он бы предпочел, чтобы судьбой Анжольрасу было предначертано нечто другое. Но он ответил с ухмылкой:
– Слышал бы он сам тебя сейчас. Он тут полчаса распинался на тему свободного выбора, а ты говоришь о судьбе и предначертании. Что за средневековые воззрения, мой друг?
Ле Руа рассмеялся, делая глоток из бутылки. Он протянул ее Грантеру, но тот стойко покачал головой.
– Мы с тобой уже когда-то говорили о моем отношении к этим идеям. В конце концов, я человек искусства. Я склонен верить в мистику и судьбу. Я думал, ты и сам относишься к тому, что говорит Анжольрас с изрядной долей скептицизма.
– Да, – согласился Грантер. – Но в одном я все же согласен с ним и с логикой просвещения. Человек сам вершит свою судьбу. Я не верю в предначертание. Я верю в возможность все изменить. Просто надо очень постараться. Нужно быть очень сильным. Как Анжольрас. Я всегда верил в то, что ему все по плечу.
Ле Руа посмотрел на него удивленно.
– Если так, то почему же ты пытаешься его остановить?
Грантер пожал плечами.
– Потому что мне самому не хватает веры. Я слаб. Мне свойственно сомневаться. Иногда даже в нем. И я боюсь за него. Боюсь, что он проиграет. Но в то же время я верю, что, если кто-то и способен победить, то только он.
Ле Руа задумчиво вновь посмотрел в сторону Анжольраса и промолчал.
Но все же что-то в Анжольрасе изменилось. Чем больше Грантер его слушал, чем больше революционных собраний посещал, тем яснее ему становилось одно – Анжольрас сейчас был гораздо менее увлечен всей этой революционной риторикой, чем раньше. Самой этой риторики в его речах стало меньше: он все реже фантазировал о прекрасном будущем несбыточной республики и все чаще рассуждал о насущных вещах, выступая пусть и с немного утопичными, но все же конкретными предложениями по реформированию системы. Абстрактные понятия он подкреплял примерами из жизни – опыт общения с гаменами, Бланш и рабочими заметно расширил его кругозор. И хотя Анжольрас по-прежнему походил на прекрасного жреца Республики и все в нем дышало революционным жаром, а собравшиеся вокруг него слушатели с придыханием ловили каждое его слово, изменения были на лицо. Иногда Грантер ловил себя на мысли, что изменившийся Анжольрас в чем-то напоминает ему Комбефера – не поведением, но отчасти своими воззрениями, – хотя все равно он скорее оставался воином, чем философом. Но в Анжольрасе теперь было меньше суровости и непреклонности и гораздо больше человечности.
Но самое главное – Грантер чувствовал в нем отторжение к убийству. И если раньше Анжольрас мечтал о республике, практически не задумываясь над тем, что путь к ней усеян трупами и омыт кровью, то теперь он это осознавал, интуитивно очень остро чувствовал на основе собственных смутных снов-воспоминаний, пусть даже не понимая их истинной природы. И если раньше его слова о смерти были овеяны пафосом собственной жертвы во имя высших идеалов, то теперь он скорее задумывался над тем, что сам может стать палачом. Анжольрас не говорил об этом прямо в своих речах, но Грантер научился читать между строк, тем более ему было с чем сравнивать. Несмотря на то, что разум Анжольраса принимал логичность формулы «насилие против насилия», все его существо теперь противилось этой жестокости, какой бы благородной ни была конечная цель. И в этом был его внутренний конфликт, который Грантер понял уже вскоре и на котором решил сыграть.
– Я не понимаю, зачем ты это делаешь, – сказал он однажды, когда они уже вернулись домой после очередного революционного собрания и сидели за одним столом, каждый занимаясь своей бумажной работой.
Анжольрас оторвался от книг и посмотрел на Грантера:
– О чем ты?
– Обо всей этой твоей революционной активности. Я понимаю, зачем это Бошу, но не понимаю, зачем это тебе. Иногда мне вообще кажется, что ты сам не особо веришь в то, что говоришь.
Анжольрас посмотрел на него в недоумении и нахмурился.
– Ты ошибаешься. Я верю в это. Республика – это наиболее совершенная форма правления, изобретенная человечеством…, – начал он, но Грантер его прервал:
– Нет, я про другое. Я не сомневаюсь, что ты веришь, что республика – это хорошо, что нет ничего лучше, чем свобода, равенство и братство. Я не думаю лишь, что ты до конца уверен в том, что всего этого можно достичь. Или, вернее создать, достичь такими путями, которые предлагаете вы с Бошем. Народное восстание, баррикады, революция – все это тебя не прельщает глубоко в душе, согласись?
– Я соглашусь, – осторожно подтвердил Анжольрас, не совсем понимая, к чему он клонит. – Но в то же время революция – это единственный возможный путь. Она необходима. Иначе никак не построить республику, не добиться свободы.
Грантер поймал его взгляд.
– А ты уверен, что революция – это выход? Что она приведет к установлению республики? Уверен, что дерево свободы действительно взрастет, если его оросить кровью? А что если вы поливаете землю, в которой ничего нет? Ни зернышка, ни ростка? И даже если этот чертов росток все же пробьется сквозь почву, то, подумай, стоит ли оно того? Ведь его надо будет поливать и дальше…
– Хватит, – Анжольрас тряхнул головой. – Ты и Бланш, зачем вы постоянно говорите со мной об этом? О крови, об убийствах? В прошлый раз жертв почти не было, – Грантеру понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что Анжольрас говорит о прошлом лионском восстании, а не о бойне на Сен-Дени. – Бош рассказывал, что солдаты часто братались с восставшими рабочими. Не было никаких показательных казней. Да, кого-то бросили в тюрьму, кого-то отправили в ссылку, но в итоге власть учла требования повстанцев. Все было не так страшно, как ты сейчас пытаешься это изобразить.
– Ты сам-то себе веришь?
– Да, – жестко ответил Анжольрас. Грантер вздохнул:
– Спешу напомнить, что в этом самом лионском восстании, которое Бош тебе описал в столь радужных тонах, погиб жених Бланш. И, кроме того, раз на раз не приходится. В прошлый раз восставшим повезло. Неизвестно, что будет в следующий. Восстание может быть подавлено жестко. В конце концов, тебя может задеть шальная пуля! – выкрикнул он, не выдерживая.
Анжольрас моргнул и странно улыбнулся:
– Ты просто беспокоишься за меня, – Грантер закатил глаза. Он понял, что снова ненароком выдал собственные чувства, но постарался исправить ситуацию хотя бы мимикой. – Но речь не обо мне, Николас, – продолжал тот. – Да и кроме того, даже если я умру, то я заслужил это в первую очередь.
– Что, прости?
Грантер просто не мог поверить в то, что он только что услышал. Он смотрел на Анжольраса в полном недоумении, ожидая объяснения подобного совершенно дикого по своей природе заявления.
– Я убивал когда-то. Если меня убьют, то это будет справедливо, – спокойно пояснил ему Анжольрас, и Грантер почувствовал, как от ужаса произнесенных им слов к горлу подкатывает тошнота. – Я и сам считаю, что должен искупить…
Грантер не дал ему договорить. Он просто больше не мог это слушать. И резко подаваясь вперед, он в непонятном ему самому порыве зажал рот Анжольраса ладонью, чувствуя, как пальцы грубо впиваются в мягкую кожу его щек. Грантер знал, что этот поступок выглядит, по меньшей мере, странно, но в данную секунду он об этом не думал. Он лишь хотел, чтобы Анжольрас перестал говорить эти страшные вещи. Но в то же время, все еще прижимая ладонь к его губам и медленно приходя в себя, Грантер постепенно, но неизбежно понимал, что хотя он мог заставить Анжольраса замолчать, заставить его выкинуть подобные мысли из головы – к сожалению, за пределами его возможностей. И осознание этого убивало.
– Прости, – Грантер торопливо убрал руку от его лица, стыдливо пряча ее под столом. – Не знаю, что на меня нашло.
Анжольрас неосознанно дотронулся до своих щек, покрасневших в тех местах, где в его кожу пару секунд назад впивались пальцы Грантера, и ответил, улыбаясь:
– Ничего страшного.
Грантер никогда не был столь близок к тому, чтобы рассказать ему все. Всю правду. Про июньское восстание, про баррикаду Сен-Дени, про смерть всех их друзей. Чтобы показать, что новая революция – это ни в коем случае не искупление, а, наоборот, страшное повторение прошлых ошибок. Но в то же время ему страшно было представить масштаб того чувства вины, которое будет тяготить Анжольраса, если правда все же откроется, учитывая то, насколько тяжело он мирился даже со своими смутными воспоминаниями, являвшимися ему во снах.
Но пока Грантер взвешивал все «за» и «против», мысли самого Анжольраса были заняты совсем другим. Он учел весь этот разговор и этот странный порыв своего друга в качестве еще одного довода в пользу собственных умозаключений об их прошлых отношениях.
И если бы Грантер знал, о чем его непреклонный Аполлон думает сейчас, то непременно посмеялся бы над иронией судьбы. В кои-то веки он сам, циничный пьяница, был занят мыслями о революции, а обычно столь холодный и отстраненный Анжольрас, чуть заметно краснея, смотрел на его губы и пытался просчитать, насколько данный момент является уместным для поцелуя и не стоит ли подождать еще немного. Хотя со времени их последнего разговора на эту тему прошло уже несколько недель, и вплоть до этой секунды Анжольрас ничего не предпринимал. И даже сейчас он не был до конца уверен, что все же решится на этот шаг.
Он размышлял над этим так долго, что его колебания в итоге заметил и сам Грантер, начиная догадываться о ходе его мыслей. И когда Анжольрас все же решился и несмело подался вперед, тот уже успел побороть собственное искушение и уверенно остановил его рукой, одновременно отстраняясь сам.
Слова были излишни. Анжольрас резко выпрямился и, избегая взгляда Грантера, уткнулся в книгу, которую читал до этого, усиленно делая вид, что ничего не произошло. Впрочем, все его смущение легко читалось по его лицу, и было видно, что отказ он воспринял крайне болезненно. И хотя Грантер ни в коем случае этого не хотел, сделать он ничего не мог. Так было нужно. И поэтому он лишь встал из-за стола и, бросив Анжольрасу стандартную фразу о том, чтобы тот не засиживался допоздна, завалился в кровать, надеясь как можно скорее забыться сном.
