Новая жизнь

      Реакция Грантера на попытку поцелуя смущала и сбивала с толку. Впервые за все это время Анжольрас действительно задумался о том, что мог ошибиться в своих достаточно смелых предположениях по поводу их совместного прошлого. И хотя у него из головы не выходило то, с какой неожиданной страстью Грантер ответил на его первый поцелуй, решительное «нет» вчера существенно пошатнуло уверенность Анжольраса в собственной правоте, и он всерьез готов был поверить в то, что его успех в первом случае стоило списать лишь на действие алкоголя.       Но теперь перед Анжольрасом стояла уже новая проблема. Тогда, несколько месяцев назад, когда он впервые пришел к мысли, что между ним и Грантером могло что-то быть, это было лишь логическим заключением. Анжольрас чувствовал на себе его странные взгляды, улавливал двусмысленность шуток и случайных прикосновений, и, проанализировав весь масштаб того, что его так называемый друг для него сделал, пришел к соответствующим выводам, которые Грантер умудрился подтвердить еще и поцелуем.       Но теперь ситуация изменилась. Грантер упорно отрицал все его домыслы, а вчера еще и решительно пресек единственную за все эти месяцы попытку сближения. И одновременно Анжольрас начинал осознавать, что изначально простое логическое заключение об их отношениях вдруг начало обретать более чувственную и иррациональную форму. И он уже не мог с точностью сказать, была ли вчерашняя попытка поцелуя продуманным способом подловить Грантера или же, скорее, являлась проявлением собственного неосознанного желания поцеловать этого человека в тот самый момент, в ту самую секунду.       Анжольрас время от времени ловил себя на мысли, что его отношение к Грантеру сильно изменилось за эти месяцы. С того времени, как он решительно впустил того в свою жизнь, Грантер открылся для него с совершенно новой стороны. Анжольрас все еще не простил ему упорного нежелания открывать правду о собственном прошлом, но с каждым днем ощущение того, что Грантер делает это исключительно из благих побуждений, все крепло. К тому же, постоянная близость Грантера позволяла присмотреться к нему получше, и часто Анжольрас оказывался им восхищен. Разум Грантера был гораздо более критичен, чем его собственный. И, несмотря на то, что Анжольрас зачастую выходил из себя, когда после революционных собраний тот безжалостно начинал указывать ему на слабые места обсуждавшихся инициатив в частности и его убеждений в целом, эти замечания при трезвом размышлении оказывались весьма дельными. И впоследствии Анжольрас вносил необходимые коррективы в готовящиеся планы и пытался найти способ рационализации и смягчения собственных утопичных идей.       Главной чертой характера Грантера была доброта. Ему зачастую не хватало силы воли, он мог быть нечестен (Анжольрас догадывался, что тот украдкой все равно периодически прикладывается к бутылке), но при всем при этом Грантер был настолько расположен к людям и открыт, что холодный и сдержанный Анжольрас не мог перестать восхищаться его сердечностью. Грантер завел себе закадычных друзей среди членов их революционного кружка, поддерживал самые теплые отношения с Ле Руа, ему были рады в любой компании, чем сам Анжольрас похвастаться мог далеко не всегда. Его самого уважали, иногда боялись, но Грантера любили и всегда были ему рады.       Бланш тоже души в нем не чаяла, но больше всего Анжольраса поразила все же способность Грантера завоевать любовь Клодии. Сам он не понаслышке знал, как это нелегко. Анжольрас думал, что это в принципе невозможно: девочка была настолько запугана, что одного неосторожного слова было достаточно, чтобы довести ее до слез. Но с Грантером она не плакала ни разу, лишь счастливо улыбалась и делала несомненные успехи в учебе. И тот действительно стал для нее больше, чем учителем, – они с Клодией подружились. Анжольрас слышал, что девочка уже зовет Грантера на «ты» и по имени и ждет его прихода каждый раз, задерживаясь у Бланш позже всех. Когда остальные дети уже выбегали на улицу устраивать гонки бумажных корабликов в весенних лужах, Клодия все еще ждала его прихода.       Так было и сегодня. С той лишь разницей, что, уходя утром, Грантер предупредил Анжольраса, что вряд ли успеет к Бланш, он был по горло загружен заказами. Однако все попытки объяснить это терпеливо ожидающей его Клодии воспринимались девочкой, как попытка избавиться от нее. Поэтому, не желая рисковать и снова довести ее до слез, Анжольрас сдался и просто сидел с Бланш, наблюдая за тем, как Клодия, стоя у окна, не отрываясь, следит за поворотом, из-за которого обычно появлялся Грантер.       – Она так привязалась к нему, да? – улыбнулась Бланш, глядя на эту картину.       – Да, удивительно, – задумчиво согласился Анжольрас. – Она плакала, даже иногда занимаясь с тобой. Я уж молчу про себя. Чем он ее так подкупил?       – Дети чувствуют людей. Тянутся к добру.       – Тогда мне никогда не достичь успеха на образовательном поприще, – ухмыльнулся Анжольрас.       В эту секунду лицо Клодии вдруг озарилось радостью, и она помчалась к входной двери. Судя по всему, Грантер все же нашел время прийти. Анжольрас и сам вдруг почувствовал в себе непреодолимое желание направиться ему навстречу. И, поднявшись с кресла, вышел на лестницу, наблюдая, как Грантер, держа на руках весело что-то щебечущую ему Клодию, поднимается наверх.       Увидев Анжольраса, он захохотал:       – Я смотрю, ты тоже на удивление рад моему появлению, Аполлон.       И тот вдруг понял, что, кажется, действительно ждал прихода Грантера с не меньшим нетерпением, чем Клодия. Впрочем, Анжольрас не удержался от замечания:       – Ты же сказал, что не придешь сегодня.       Грантер улыбнулся, и его некрасивое лицо вдруг преобразилось до неузнаваемости.       – Последний клиент отменил заказ, и я решил, что успею забежать сюда, – ответил он, ласково проводя рукой по волосам Клодии, будто желая показать ей, что спешил он ради нее. И Анжольрас почувствовал в себе глупое иррациональное желание вновь перетянуть внимание Грантера на себя.       – Ты пойдешь со мной сегодня к Бернардье? Там собираются обсуждать альтернативное законодательство о налогообложении.       – Во сколько?       – В семь.       Грантер взглянул на часы.       – То есть выходить через полчаса? Нет, думаю, ты сегодня обсудишь налоги без моего ценного вклада в дискуссию, – ухмыльнулся он, проходя в комнату и радостно приветствуя Бланш.       Вклада в дискуссию от Грантера на самом деле не было никакого. Если он и высказывал свое мнение, то лишь после собраний. При этом оно всегда было негативным и весьма язвительным. Но Анжольрас почему-то все равно хотел, чтобы Грантер пошел, хотя уговаривать его, конечно, не собирался, это был его выбор.       У самого Анжольраса оставалось еще полчаса и, чтобы скоротать время, он взял какую-то случайную книгу, усаживаясь обратно в кресло. Но, не в силах сосредоточить внимание на тексте, он все равно продолжал наблюдать за Грантером. Тот весело болтал с Бланш и Клодией, рассказывая им какие-то смешные истории. Девочка вдруг потянулась к нему и негромко сказала что-то, очевидно, не желая быть услышанной кем-либо еще из присутствующих. Анжольрас напряг весь свой слух, но разобрать фраз так и не смог.       Впрочем, уже в следующую секунду Грантер захохотал и, повернувшись в его сторону, сам передал ему слова Клодии:       – Антуан, знаешь, что только что спросил этот милый ребенок? Она интересуется, почему я назвал тебя Аполлоном.       Клодия испуганно заерзала у Грантера на коленях, ожидая от Анжольраса явно не самой приятной реакции. И хотя тот, и правда, был неприятно удивлен ее интересом по данному поводу, он все же решил не портить всеобщую атмосферу веселья своим недовольством. Поэтому, улыбаясь, заметил полушутя:       – Да, меня тоже всегда интересовал ответ на этот вопрос.       Грантер широко улыбнулся и теперь уже снова обращался к своей маленькой ученице:       – Клодия, мы же с тобой недавно учили всех греческих богов. Давай-ка вспомни, чем знаменит Аполлон.       – Своей красотой, – ответила та. – Но…       – В чем «но»? – спросил Грантер, хитро ухмыляясь. – Ты считаешь, что месье Анжольрас все же не дотягивает?       Бланш с Грантером чуть ли не пополам согнулись от смеха. Сам Анжольрас покраснел, то ли от смущения, то ли от раздражения, что его друг поднял такую глупую тему в разговоре с ребенком. Клодия же испуганно замотала головой, не соглашаясь с предложенным утверждением.       – Что же тогда? – интересом продолжал допытывать ее Грантер.       Клодия вновь опасливо покосилась на Анжольраса.       Замечая ее взгляд, Грантер, широко улыбаясь, добавил:       – Не бойся. Если что, то мы с Бланш берем его на себя.       – Давай, милая. Не бойся. Мы все уже заинтригованы, – улыбаясь, подначивала девочку Бланш.       И Клодия все же сказала.       – Мы учили, что Аполлон – бог солнца, тепла и солнечного света… – медленно, осторожно подбирая слова, произнесла она.       – И? – Грантер все еще не улавливал ее мысль.       – Месье Анжольрас холоден, – неожиданно для всех выпалила Клодия. И сама же уже в следующую секунду будто испугалась собственной дерзости, закрывая рот ладошками.       Анжольрас вздрогнул, вдруг понимая, насколько она права. Он посмотрел на весело захохотавшего Грантера, который своим смехом и парой легких фраз обратил все это в веселую шутку. Действительно, если кто и излучал тепло и доброту, то это был Грантер. Клодия заметила все верно, Анжольрас был холоден. Настолько холоден, что у него не дрогнула рука выстрелить в человека. Настолько бесчувственен, что до сих пор оправдывал революцию со всеми ее жертвами и кровью.       Разговор шел дальше, но слова Клодии все еще эхом отдавались у Анжольраса в голове. И он почувствовал, что оставаться здесь больше не в силах, тем более на часах было уже далеко за семь.       – Мне пора, – сказал он, поднимаясь с кресла. Бланш улыбнулась ему, говоря что-то на прощание, но проводить его в коридор вышел Грантер. Он аккуратно прикрыл за собой дверь в комнату, и веселость тут же сошла с его лица. Положив руку Анжольрасу на плечо, Грантер осторожно сказал:       – Антуан, это ребенок. Глупо обижаться или воспринимать ее слова всерьез…       Анжольрас сделал вид, что не понимает, о чем тот говорит.       – С чего ты взял, что я на что-то обижаюсь? – спокойно ответил он, сам почти веря в собственные слова. – У меня собрание, помнишь? Я и так опаздываю.       Грантер посмотрел на него с сомнением, но все же улыбнулся наконец и, хлопнув его на прощание по спине, сказал:       – Хорошо. До встречи дома тогда.       – До встречи, – ответил ему Анжольрас, выходя за дверь.       Однако к Бернардье он так и не пошел. Это был, наверное, первый раз, когда Анжольрас пропустил революционное собрание. Он просто бродил по темнеющим улицам Лиона, вдыхая весенний воздух и предаваясь своим не самым приятным мыслям.       Ему вдруг все стало понятно – Грантер не обманывал его, между ними действительно ничего не было. Ничего не могло быть. Они были слишком разными. Что мог Грантер в нем найти? Анжольрас ошибся, принял его доброе отношение к себе за нечто большее, потому что сам был не способен на проявление подобной теплоты и участия. Он не представлял, что мог бы совершить нечто подобное: спасти от смерти убийцу, выходить его, увезти в другой город и, одновременно прерывая все связи с собственным прошлым, оберегать того от неприятных воспоминаний. Анжольрас объяснял подобную самоотверженность любовью, но вдруг убедился, что это не так. Грантер, в отличие от него самого, дарил свое тепло, свою доброту всем. Даже ему, Анжольрасу, человеку, совершившему убийство и до сих продолжающему оправдывать жестокость высокими идеалами. Просто Грантер был таков. Он был добр по своей природе, и в этом не стоило искать чего-то большего. И не стоило ожидать, что такой человек, как он, способен полюбить жестокого и холодного Анжольраса, как правильно заметила Клодия.       Между ними действительно ничего не было и быть не могло. Анжольрас был в этом убежден. Но в то же время он совсем не был уверен в том, что не хотел бы, чтобы между ним и Грантером что-то было. Наоборот, к своему ужасу, Анжольрас вдруг осознал, что он сам теперь, кажется, мучительно желал любви этого человека, одновременно сокрушаясь оттого, что был ее недостоин.