24
18 апреля 2018 г., 23:38
С этого момента их отношения изменились странным образом. Засыпая в ту ночь и, кажется, все еще чувствуя поцелуй Анжольраса на своих губах, Грантер не был уверен, что этот поцелуй повторится. Он сам не собирался инициировать их сближение ни в коем случае. Обещание о том, что Анжольрас прекратит революционную деятельность, он уже получил – тот действительно вот уже неделю не посещал собраний и демонстративно при Грантере сжег все листовки и некоторые из «опасных» книг, хранившихся у них дома. Руссо, к большому сожалению Гратера, в печь почему-то так и не был брошен, зато Монтескье горел хорошо.
Но как бы то ни было, Грантера все равно мучила совесть. Он понимал, что пошел на страшную ложь, понимал, что не имел права требовать от Анжольраса чего-то в обмен на "прощение", которого и быть не могло, потому что ему было абсолютно нечего "прощать". И поэтому, несмотря на их разговор, несмотря на этот поцелуй, никаких дальнейших шагов он предпринимать не собирался. Его бездействие должно было обрубить все на корню. Анжольрас был слишком неопытен, чтобы инициировать дальнейшее развитие их отношений. Ему было не занимать смелости и решительности на баррикадах, но в плане человеческого общения он всегда был весьма сдержан. На это и рассчитывал Грантер.
Однако уже на следующий день он понял, что просчитался. Грантер проснулся, сел на кровати, потягиваясь не самым изящным образом, как вдруг нему подошел Анжольрас – уже умывшийся и почти одетый, на ходу завязывающий галстук – наклонился к нему и коротко поцеловал в губы. Грантер был поражен, он так и не мог поверить в столь внезапно обрушившееся на него счастье, все это казалось ему чем-то нереальным. В то же время Анжольрас поцеловал его с утра с такой подкупающей естественностью, словно они уже десять лет были в браке. Он улыбнулся, отошел от Грантера, наконец завязывая галстук и заодно совершенно буднично рассказывая ему о своих планах на день и договариваясь о том, во сколько они встретятся у Бланш.
Анжольрас был холоден, он мог быть безразличен и отстранен, он избегал чужих прикосновений, но это ни в коей мере не распространялось на тех людей, которые были ему близки. Грантер помнил, как часто Анжольрас клал руки на плечи Комбеферу, когда они засиживались в "Мюзене" допоздна; как сжимал в сердечных объятиях Курфейрака после особенно удачно проведенных агитаций. И теперь Анжольрас прикасался и к нему, пусть даже эти прикосновения носили по большей мере платонический характер, а поцелуи были, скорее, проявлениями доверия и нежности.
И подобная ситуация Грантера устраивала в высшей степени. Если бы его еще не мучили муки собственной совести, то это, пожалуй, можно было бы назвать раем на земле. Конечно, чувства, которые испытывал сам Грантер, не были сугубо платоническими, совсем наоборот. Но он уже так давно научился сдерживать собственные желания, что это не создавало никаких проблем в сложившихся между ними отношениях. Грантер был рад, что Анжольрасу не нужно было ничего кроме поцелуев, объятий и сплетения рук, и в тайне надеялся, что если тот все вспомнит, то эти невинные поцелуи Анжольрас, возможно, все же ему простит.
Множество запутанных мыслей крутилось в голове Грантера, не давая ему покоя. Анжольрасу же их отношения, очевидно, казались чем-то абсолютно естественным, его совесть была чиста и никакие тягостные сомнения не омрачали его разум. Создавалось ощущение, что впервые за все это время он находился в гармонии с собой. Кроме того, его голову стали вновь занимать более масштабные идеи – ему понадобилась всего неделя, чтобы придумать новый способ изменения мира к лучшему.
Однажды он подошел к Грантеру и сказал решительным тоном:
– Николас, мне все еще нужен адрес моих родителей. Ты сказал, что они богаты, а мне нужны деньги.
Эта просьба вызвала в душе Грантера немалую степень тревоги. Он сразу решил, что причин для письма родителям может быть всего две – либо Анжольрас опять загорелся какой-то фантастической идеей, которая в итоге могла плохо закончится, либо он придумал хитроумный способ выяснения через родителей правды о своем прошлом. В любом случае Грантер должен был быть настороже. Но сейчас ему хватило ума просто отшутиться:
– Что, завязал с революцией и решил вести жизнь почтенного буржуа?
– Нет, я лишь решил воспользоваться вашим с Бланш советом и попытаться изменить мир без жестокости и радикальных мер, – ответил тот, и его лицо озарилось опасным энтузиазмом. Что бы за идея не взбрела в его голову, было очевидно, что увлекла она его не на шутку. Анжольрас довольно улыбнулся, явно ожидая одобрения со стороны Грантера, но получил лишь скептичное:
– Да ну? И каким же образом?
Какая бы идея не посетила его светлую голову, Грантер уже мысленно готовился к самому худшему. Ответ Анжольраса был совершенно неожиданным.
– Хочу создать школу для гаменов, – сказал он, и его глаза блеснули почти революционным запалом. – Настоящую школу, где мы сможем обучать многих детей, а не только семерых малышей, как сейчас это делает Бланш.
– Ты же ненавидишь детей, – ляпнул Грантер прежде, чем успел подумать о последствиях своего заявления.
– Я не ненавижу детей! – тут же вспыхнул Анжольрас в праведном негодовании. – То, что я требую от них учить уроки и не балую их конфетами, как это делаешь ты, вовсе не означает, что я их ненавижу! В конце концов, будь я плохим учителем, вряд ли бы меня нанимали все эти богачи для своих драгоценных чад!
– Уверен, что ты скорее нравишься богатеньким мамашам, чем непосредственно своим ученикам, – усмехнулся Грантер, и по мимолетной гримасе на лице Анжольраса понял, что был недалек от истины.
– Как бы то ни было, у моих учеников прекрасные результаты, – отозвался тот. – Для того, чтобы прививать детям знания, совсем не обязательно устанавливать с ними панибратские отношения.
– Ты все никак не можешь смириться с тем, что дети называют меня на "ты"? – захохотал Грантер. Анжольрас высокомерно фыркнул, не считая нужным отвечать на эту ремарку, тем более что Грантер продолжал заливаться смехом. Отсмеявшись, но все еще продолжая широко улыбаться, он сказал:
– Хорошо, Антуан. Предположим, ты любишь детей.
Анжольрас недовольно поджал губы в ответ на его сарказм, но перебивать не стал.
– Но как и где ты собираешься набрать детей на целую школу? – продолжал Грантер. – Ты думаешь, гаменов очень интересует учеба? Я понимаю, что вам с Бланш, конечно, удалось найти семерых энтузиастов, но они, скорее, исключение из правил. Гамены очень ценят свою свободу, сидеть за партой – не для них.
– Гамены – это ведь не только уличные беспризорники, – ответил Анжольрас. – Ведь есть же еще дети из бедных семей, родители которых и рады бы, чтобы их дочери и сыновья получили образование, но, к сожалению, не имеют для этого достаточных финансовых средств.
– Антуан, я тебя умоляю, – захохотал Грантер. – Родители, которые не имеют достаточно средств, вряд ли будут рады тому, что их дети сидят за партой, вместо того, чтобы работать, ну, или, как минимум, помогать по дому.
Анжольрас, до этого меривший комнату решительными шагами, вдруг остановился, облокачиваясь руками о стол прямо напротив Грантера.
– Твоя любимая Клодия из такой семьи! Она же учится! – воскликнул он, очевидно, считая этот аргумент весьма удачным. Грантер лишь фыркнул:
– Знал бы ты, скольких ей трудов стоит улизнуть от родителей, точнее от своей тетки, родителей у нее нет. А если она, не дай бог, не успевает сделать все порученные ей дела по дому, то эта тетка всыпает ей ремня.
Анжольрас смотрел на Грантера такими глазами, будто первый раз услышал эту историю. Впрочем, он действительно слышал ее в первый раз.
– Ты потрясающе внимателен к своим подопечным, – усмехнулся Грантер. – Особенно для инициатора идеи школы для гаменов.
Анжольрас пропустил его язвительное замечание мимо ушей, вместо этого обрушившись на Грантера в праведном негодовании:
– Если ты знаешь о том, насколько несправедливо тетка обращается с Клодией, то почему никак не поможешь ей?
– И как я могу ей помочь, интересно? – уязвлено отозвался Грантер. – Выкрасть ее из дома? Пойти к ее тетке и соврать: "Мадам, я и есть тот мерзавец, который обрюхатил вашу милую сестрицу восемь лет назад, но теперь я осознал свои ошибки и пришел за своей дочерью"?
– Не паясничай, – нахмурился Анжольрас. – Ты мог бы просто сходить к ее тетке и поговорить с ней. Объяснить, что так с детьми обращаться нельзя. Рассказать ей о достоинствах образования.
Грантеру живо представилась картина. Он приходит к сварливой дамочке за пятьдесят, которая в своей жизни не видела ничего, кроме своей кухни и соседнего рынка, и начинает вещать ей про достоинства образования с особым упором на необходимость грамоты в жизни женщины. Все это должно было закончиться тем, что достопочтенная мадам, вытерев провонявшие рыбными потрохами руки о грязный фартук, возьмет метлу и погонит его вон. А затем всыплет Клодии дополнительную порцию ремня.
– Твой идеализм просто убийственен, – мрачно изрек Грантер, одновременно попытавшись смягчить свои слова осторожным прикосновением к ладони Анжольраса. Это подействовало. Тот улыбнулся, переплетая их пальцы:
– Убийственен твой скептицизм.
– Это не скептицизм, а критическое мышление, – засмеялся Грантер с облегчением, видя, что Анжольрас не сердится.
– Какие же еще бреши в моем плане способно выявить твое критической мышление?
Самое поразительное было в том, что все предыдущие замечания Грантера, казалось, ни малейшим образом не поколебали святую убежденность Анжольраса в том, что его идея со школой для гаменов просто безупречна.
– Ну, если ты все еще уверен в том, что в тебе достаточно любви к детям, а в Лионе достаточно гаменов, жаждущих знаний, то предлагаю перейти к следующему пункту, – улыбнулся Грантер. – Где ты возьмешь учителей? Точнее, чем ты будешь с ними расплачиваться? Все же я не уверен, что родительских денег тебе хватит на целую школу. Хотя учитывая, что ты не соберешь достаточного количества гаменов, то возможно, мне и не стоило отягощать твой светлый ум подобным вопросом, – заметил он, хитро косясь на Анжольраса и ожидая его ответа.
– Я соберу достаточно гаменов! – упорно гнул свое тот. – В конце концов, я привлеку их бесплатной едой!
– О! Тогда тебе понадобится еще и кухарка! – тут же вставил Грантер.
– Можно попросить Бланш, – нашелся Анжольрас.
– Минус один в учительском корпусе! – парировал его собеседник. – Вопрос остается открытым: где ты найдешь учителей, готовых работать за бесплатно, или же где ты найдешь деньги, чтобы оплачивать их труд?
Анжольрас задумался. Впрочем, уже вскоре его лицо озарилось – он нашел решение:
– Я поговорю со своими знакомыми студентами и прочими молодыми людьми, посещавшими собрания. Думаю, многие из них будут рады бескорыстному служению на благо подрастающих поколений.
Грантер посмотрел на него скептически. Все равно даже идея повторной французской революции казалась ему более реальной, чем школа для гаменов под руководством Анжольраса. Но в то же время он не считал нужным разбивать эти планы в пух и прах, потому что понимал, что сидеть без дела тот не мог, а данная идея была, пожалуй, наиболее безопасной из всех, что могли прийти в его голову.
Между тем, Анжольрас продолжал уверять его в успешности собственной задумки с тем же пылом, с которым когда-то в кафе «Мюзен» доказывал сомневающимся превосходство республиканского строя правления.
– Я много думал над вашей с Бланш идеей – начинать изменение общества постепенно, не с системы, а самого человека. Усовершенствование личности должно неизменно привести и к усовершенствованию государства в целом.
Это была, конечно, скорее, идея Бланш. Грантер не особо в это верил – он в принципе не верил в возможность усовершенствования мира, – но готов был старательно продвигать любую идею, не подразумевавшую нахождения Анжольраса на баррикаде.
– Я рад, что ты наконец согласился с тем, что революция – это вредное и бессмысленное явление.
– Не совсем.
Грантер посмотрел на него вопросительно.
– Всему свое время, – начал объяснять Анжольрас. – И время революции еще не настало. Революция – это не братоубийственная война, это не расправа черни над богачами и аристократами в качестве мести за годы страданий и унижений. Революция – это момент великого пробуждения народа и великая борьба за совершенствование мира, где люди объединяются, а не идут войной друг против друга. И для того, чтобы воплотить в жизнь второй сценарий, а не первый, – общество должно быть к этому готово. Народ должен быть готов точно так же, как должны быть готовы и революционеры. Я хочу, чтобы революцию вели вперед образованные благородные люди, думающие о благе Франции в целом, а не клика озлобленных удальцов, озабоченных лишь собственной выгодой и движимых завистью к тем, кто богаче них.
– Во втором случае речь идет о Гюставе Боше и его команде, я правильно понимаю? – догадался Грантер, ухмыляясь. Его несказанно радовало то, что Анжольрас разделял его неприязнь к этому человеку.
– Отчасти, – сдержанно подтвердил тот, судя по всему считая ниже своего достоинства обсуждение бывшего соратника за его спиной. Но его неприязнь к Бошу была очевидна. Анжольрас ведь даже не удосужился сообщить тому о своем решении прекратить революционную деятельность. И зная его, причиной подобного поведения могло быть лишь чрезвычайное презрение.
Между тем, Анжольрас вернулся к началу своей мысли.
– Мои школы для гаменов... – продолжал он.
– Школы? – усмехнулся Грантер, перебивая его. – То есть уже не одна школа, а целая сеть?
Судя по всему, планы у Анжольраса были действительно грандиозные, потому что он нетерпеливо отмахнулся от него, повторяя:
– Так вот, мои школы для гаменов станут первым шагом на пути воспитания достойных людей, способных привести народ Франции к благородной победе над тиранией!
– Ты будешь учить детей подрывной деятельности?
– Наоборот. Я буду учить их великим идеям Просвещения, самоотверженности, доброте и любви к родине. А подрывной деятельности они научатся сами при желании. Это не так сложно.
Грантер улыбнулся. Несмотря на то, что идеи Анжольраса казались ему нереальными и утопичными, он вдруг поймал себя на мысли, что в этот момент, кажется, влюбился в него заново. Настолько прекрасными были его мысли, его мечты, его слова. Настолько его лицо было озарено верой. Даже потеряв память, всю свою прошлую жизнь, Анжольрас оставался собой. И он был все так же чист и прекрасен в своем стремлении служения на благо своих благородных утопичных идей.
Анжольрас, по-видимому, превратно истолковал улыбку, блуждающую на губах своего собеседника.
– Ты думаешь, что это все – лишь мечты, которые никогда не осуществятся? – спросил он, хмурясь. Не желая разочаровывать его, Грантер ушел от прямого ответа, вместо этого примирительно сказав:
– Давай ты просто сядешь и напишешь письмо родителям, а я завтра выпью с Реньо за успех твоих школ для гаменов.
Он встал из-за стола, усаживая Анжольраса на свое место и пододвигая ему бумагу и чернила.
– И все-таки ты не веришь в меня, – немного обиженно заключил тот, глядя на белый лист перед собой.
Грантер усмехнулся и положил руки ему на плечи.
– Только в тебя я и верю.
Он не мог видеть, как Анжольрас улыбнулся его словам, но зато почувствовал, как его пальцы на несколько секунд нежно накрыли его ладони.
Письмо было написано в тот же вечер. И на следующий день Грантер согласился отнести его на почту, тем более что ему было по пути. Справившись со своей почетной миссией, он уже спешил к очередному клиенту с коробкой красок и прочих инструментов художника наперевес, как вдруг на другой стороне улицы заметил Ле Руа, приветливо машущего ему рукой.
Проскакивая между лошадьми и экипажами, поэт подбежал к нему, очевидно, радуясь их случайной встрече. Чувства Грантера были смешанными. С одной стороны, они с Ле Руа, конечно, были достаточно близкими приятелями и давно не виделись. С другой стороны, этот юноша-поэт был самым непосредственным образом связан с человеком, о котором Грантер бы предпочел не вспоминать.
– Давно не видел ни тебя, ни твоего друга, – сказал Ле Руа вместо приветствия. – Кстати, об Анжольрасе. С ним все в порядке? Он уже неделю не появлялся ни на одном собрании.
– И больше не появится, – поспешил сообщить ему Грантер. – Он разуверился в правильности ваших идей.
Ле Руа посмотрел на него абсолютно дикими глазами, очевидно, не в силах поверить в то, что услышал. Но через несколько секунд он все же выдавил из себя:
– Как тебе удалось?! – и Грантер так и не смог решить, чего в голосе поэта было больше – ужаса или восхищения.
– Скажем так, он наконец поддался моим чарам, – это был, пожалуй, наиболее оптимальный способ объяснения постороннему человеку всех перипетий их отношений.
– И ты взамен попросил его отказаться от идеи революции? – догадался поэт. Грантер кивнул.
– Смешно, – задумчиво выдал Ле Руа после непродолжительного молчания, хотя, судя по его лицу, смешно ему совсем не было. Он хмурился, нервно закусывая губу.
– Мог бы порадоваться за меня, что ли, – улыбнулся Грантер, пытаясь разрядить обстановку. Ле Руа покачал головой.
– Это плохо кончится, приятель. Он тебя возненавидит, – медленно сказал он.
– Он сам принял это решение, – нахмурился Грантер, явно задетый столь мрачными предсказаниями. – Я не требовал этого от него. Он сам пришел к этой мысли, я лишь поддержал...
– Ты сам-то в это веришь? Веришь в то, что искренне мог отказаться от своих идей? – перебил его Ле Руа.
– Почему бы нет? – в тех случаях, когда дело касалось Анжольраса, Грантер готов был пойти даже против собственного природного скептицизма и поверить в чудо. – Всем нам свойственно ошибаться и осознавать свои ошибки. Он осознал свою.
– Ошибку? – Ле Руа усмехнулся. – Анжольрас и Бош – кто они без революции? Они рождены для этого, в этом их предначертание, их судьба! Анжольрас будет несчастлив вне этой борьбы, ты же и сам понимаешь это, Грантер!
– Я уже говорил тебе, я не верю в судьбу! – сердито отозвался тот.
– Он будет несчастлив...
– В данный момент он счастливее некуда!
Ле Руа лишь грустно усмехнулся, ничего ему не отвечая. Но Грантера настолько одновременно испугали и уязвили его слова, что он теперь сам нападал на своего собеседника:
– По крайней мере, я пытаюсь его спасти! Всеми силами! А ты просто следуешь за Бошем на смерть, не смея ему перечить! Не желая указывать ему на его ошибки!
– Я не считаю это ошибкой! Я иду за ним – именно! А ты пытаешься изменить его под себя! В угоду собственным желаниям! – крикнул тот.
Грантер молчал, сжимая кулаки от злости то ли на себя, то ли на Ле Руа, то ли на все мироздание в целом.
Поэт же вскоре продолжил говорить, уже более спокойным тоном:
– В революции вся его жизнь. Опомнись, Грантер. Рано или поздно он поймет это. Ты рискуешь навлечь на себя его ненависть.
– Мне легче пережить его ненависть, чем его смерть, – угрюмо отозвался тот, ставя точку в их разговоре.
Они стояли и смотрели друг на друга в молчании, пока Ле Руа наконец не хлопнул Грантера рукой по плечу в примирительном жесте и не сказал:
– Дай бог, чтобы я ошибался.
Так и не дождавшись от Грантера ответа, он решил, что сейчас лучшим для них обоих будет распрощаться.
– Ну, я пойду.
– Прямиком к Бошу? Сообщить о том, что узнал? – язвительно осведомился Грантер, в душе надеясь на отрицательный ответ, но понимая, что именно так Ле Руа и поступит. И тот подтвердил его догадку коротким кивком.
– Мы с тобой теперь по разные стороны баррикад. А Анжольрас нам нужен. За ним стоит много людей. Без него студенты не поднимутся, когда придет час. Тебе предстоит непростая битва против Боша, Грантер.
– Нет, – покачал головой тот, мстительно ухмыляясь. – Это твоему Бошу предстоит непростая битва. Потому что в этот раз он будет бороться уже не со мной.
