Новая жизнь

      Отправляясь к Бошу, Анжольрас ожидал, что тот рассчитывает превратить их встречу в нечто вроде показательного уличения его в предательстве. Быстро шагая по направлению к "Персефу", он прокручивал в голове всевозможные варианты развития событий, пытаясь спрогнозировать язвительные реплики, которыми его мог встретить Бош, и мысленно подбирая достойные ответы на них. Одновременно Анжольрас надеялся, что во время разговора он сам сможет улучить благоприятный момент для того, чтобы выступить в защиту собственной идеи преимущества образования над насилием. Его сильно беспокоил тот факт, что среди его нынешних соратников не было ни одного рабочего, – лишь студенты и отдельная часть интеллигенции. Это не устраивало Анжольраса не только с идеологической, но и с чисто практической точки зрения, потому что наличие знающих свое дело рабочих в их рядах могло бы серьезно облегчить работу по реставрации здания для школы. Так что Анжольрас отчасти даже обрадовался, получив записку от Боша, в своем идеализме рассчитывая, что этот разговор даст ему шанс убедить хотя бы часть рабочего контингента их ячейки, пересмотреть свои взгляды.       Но вопреки его ожиданиям, Бош был один. Сидел в дальнем углу "Персефа", попивая вино из бутылки, и ждал его прихода. И даже Ле Руа не было видно нигде поблизости. – Пришел, Брут, – рассмеялся Бош, поднимая взгляд на подошедшего Анжольраса. И тот в очередной раз отметил, насколько этот простой рабочий был образован, особенно по сравнению с остальными своими собратьями. За это его, конечно, стоило уважать. Бош сам выучился читать и читал много, что было достаточно удивительно для человека его судьбы. Хотя, возможно, чем-то это была и заслуга Ле Руа.       Анжольрас пододвинул себе стул и сел напротив своего бывшего соратника, движением головы отказываясь от предлагаемого ему вина.       – Я получил твою записку. Что ты хотел? – спросил он, переходя сразу к делу.       – Встретиться. Поговорить. Узнать, почему, – Бош сделал особое ударение на последнем слове, требовательно заглядывая в глаза своему собеседнику. И в этот момент Анжольрас вдруг понял, почему тот ждал его один, почему вокруг не было своры вульгарно хохочущих рабочих, ловящих каждое слово своего предводителя. Бош не собирался устраивать над ним показательный суд над изменником, него были другие планы – он, кажется, собирался попробовать уговорить Анжольраса изменить решение. Но тот обдумал все уже слишком хорошо, упорно шел к осуществлению своих новых идеалов и сворачивать с этого пути не собирался. И ему было, чем ответить на это требовательное «почему».       – Насилием ничего не добьешься, – уверенно начал Анжольрас, как теперь начинал каждую из своих речей, но Бош быстро перебил его, улыбаясь:       – А школой для гаменов, Анжольрас? Многого добьешься?       – Да, – отозвался тот, ничуть не смущенный его насмешливым тоном. Бош рассмеялся в голос. Впрочем, настроен он пока был весьма дружелюбно. И это немного сбивало с толку Анжольраса, который, скорее, ожидал язвительных нападок в свой адрес, но никак не этого легкого чуть ли не дружеского тона.       – Хорошо, Анжольрас, – улыбнулся Бош, отсмеявшись. – Занимайся своими гаменами. Это благое дело, не спорю. Не хочешь рвать глотку по вечерам перед рабочими и студентами – твое право. Но могу я рассчитывать хотя бы на то, что ты будешь сражаться с нами плечом к плечу на баррикаде, когда придет час?       Этот вопрос застал Анжольраса врасплох. Он действительно упустил этот момент из виду, даже не задумывался об этом. Ведь если революция все же вспыхнет, пусть и без его участия, то разве сможет он отсидеться дома, зная, что его товарищи сражаются на баррикадах за лучшее будущее? Правда, он обещал Грантеру прекратить революционную деятельность. Но ведь это не революционная деятельность, а его гражданский долг! С другой стороны, Анжольрас теперь был убежден в том, что революция, если она вспыхнет сейчас, если она вспыхнет слишком рано, – губительна. «Революция нужна, но нужна и цивилизация», – вдруг пронеслось у него в голове, будто кто-то часто говорил ему это раньше, но Анжольрас не мог вспомнить кто. Как бы то ни было, сейчас он был полностью согласен с этой фразой. И цивилизация стояла на первом месте.       И если его первым порывом было крикнуть однозначное "да" на вопрос Боша, то теперь Анжольрас уже склонялся к противоположному ответу. Тем более, он слишком хорошо знал, что из себя представляет этот суровый человек и каково его видение счастливого будущего.       – Я думаю, наши пути уже разошлись и тебе не стоит на меня рассчитывать, – наконец сказал Анжольрас после продолжительного молчания. Но долгие внутренние колебания все равно отразились на его лице, и это, конечно, не могло укрыться от проницательного взгляда его собеседника.       – Что изменилось, я могу поинтересоваться? – упорствовал тот. – Я знаю, что ты не трус, Анжольрас, и не могу списать твой отказ на проявления малодушия. Я также сомневаюсь, что за пару недель будущее Франции вдруг перестало тебя интересовать. Что же произошло? Почему вдруг эта, согласись, весьма странная идея со школой для гаменов?       – Я понял, что революция сейчас – это слишком дорогая цена для достижения наших целей. Будет пролито слишком много крови. Я считаю, что мы пока не готовы вести за собой народ, – ответил ему Анжольрас, пытаясь наиболее кратко и доходчиво донести свою мысль.       – Никто не спорит, мой друг, – кивнул Бош. – Народу собрано пока недостаточно, многие колеблются. Карты основных телеграфных точек так и не завершены, хотя понятно, что первое, что нам необходимо для успешного проведения восстания, – это перерубить коммуникации врага с Парижем. Пороха и патронов – кот наплакал. К тому же, ты знаешь, недавно фараоны накрыли один из наших оружейных складов. Ружей катастрофически не хватает. Людей, умеющих стрелять, и того меньше. Я все это понимаю, Анжольрас. Но мы не собираемся поднимать восстание завтра. Мы медленно, но верно смыкаем ряды, наращиваем ресурсы. Мы будем готовы, когда придет час. На нашей стороне правда, и это поможет нам победить.       Анжольрас покачал головой, в очередной раз убеждаясь, насколько разными являются их с Бошем воззрения на сущность и смысл революционной борьбы.       – Я говорю совсем не об этом. Мы не готовы не потому, что у нас не хватает пороха или ружей. Не потому, что в выбранном нами кабаке недостаточно прочная мебель, чтобы использовать ее для строительства баррикады. Причины совсем другие, Бош. Они глубже, и их не решить лишней коробкой патронов или лишней тысячей франков, которые пожертвует нам богатенький новопривлеченный студент. Общество не готово, народ не готов, мы, революционеры, не готовы. Не готов человек.       – Разъясни для необразованного рабочего, – улыбнулся Бош, впрочем, без тени сарказма. И Анжольрас с горящими глазами пустился в объяснения, в этот момент даже почти веря в то, что и Боша можно убедить в ошибочности его подхода.       – Для тебя революция – это война между обездоленными и сильными мира сего. Война с нулевой суммой. Война на уничтожение. Ты планируешь развязать бойню. А я хочу, чтобы за свободную Францию боролись плечом к плечу и рабочий, и буржуа, и студент, и аристократ, осознавший насколько прогнил существующий режим. Потому что равенство – это равенство для всех, а не только для бедняков и рабочих. Я не хочу, чтобы нынешняя диктатура богачей сменилась диктатурой бедняков. Я хочу установить республику благоденствия, где бы все, все без исключения, были бы счастливы, равны и свободны. Поэтому, – продолжал Анжольрас. – Я и считаю, что первым шагом на пути к такому обществу должна быть не народная война, а народное образование. Одно дело, если в бой будут бросаться невежественные дети улиц, не видевшие в своей жизни ничего, кроме жестокости и унижения. И совсем другое дело, когда на баррикады поднимутся те, кому знакомы принципы гуманизма, человеколюбия и прогресса.       Бош слушал его внимательно. Впрочем, Анжольрас пару раз успел заметить, как он с трудом прячет снисходительную улыбку за своей большой мозолистой ладонью.       – Это красивые идеи, друг мой. Я всегда восхищался твоим полетом мысли, на который я сам не способен, – наконец сказал тот. – Но в своей погоне за идеалами, ты рискуешь навлечь еще больше бед на тех, кто пойдет за тобой. Мир жесток, люди жестоки. И это никогда не изменится. Мы можем менять расстановку сил, но не правила игры. Кто-то должен страдать, чтобы другой жил в благоденствии. Таковы законы мироздания. Это не меняется, люди не меняются. Из гамена, с детства приученного к воровству, вырастет только бандит. У твоей идеи со школой, какой бы благой она ни была, найдутся недоброжелатели, порой весьма опасные. И вопреки твоим убеждениям, Анжольрас, общество готово к жестокости и войне, к этому оно готово всегда. А вот к бескорыстной доброте, которую ты желаешь продемонстрировать своей идеей со школой, люди, в своем большинстве, к сожалению, не особо восприимчивы. А что до гуманизма и человеколюбия, то баррикада, воздвигнутая на этих принципах, непременно падет.       – Если баррикаду организовывать на тех принципах, которые предлагаешь ты, то там и вмешательства гвардейцев не потребуется! – сверкнул глазами Анжольрас, задетый за живое. – Ты сам там всех перестреляешь!       Бош рассмеялся, понимая, что тот имеет в виду их недавнее обсуждение организации управления баррикадой, когда между ними двумя произошел далеко не первый, но, пожалуй, самый серьезный конфликт.       – Да, я помню твое яростное несогласие с тем, что трусам, бегущим с баррикад, надо стрелять в спину. Я понимаю, что в тебе бушует твое пресловутое человеколюбие, но если дать уйти одному, дать уйти безнаказанно, то за ним потянутся остальные. И на баррикаде останемся лишь мы с тобой.       – Каждый имеет право уйти. В любое время, – отчеканил Анжольрас. – Мы можем осудить это решение, но мы не должны лишать человека его права выбора.       Бош вздохнул.       – Представь, что впереди решающая битва, Анжольрас. А несколько твоих людей, вдруг решили, что слишком молоды, чтобы умирать. У тебя на счету каждый человек, а они хотят уйти, ставляя остальных на верную смерть. Что ты сделаешь? Дашь им уйти? А ведь за ними потянутся и остальные, воодущевленные их примером…       – По крайней мере, стрелять им в спину я точно не буду!       – Значит, дашь уйти? – упорствовал Бош.       – Попробую убедить их остаться, – сдержанно ответил Анжольрас.       – А если не убедишь? А если там будет какой-нибудь желторотый малец, который распустит нюни и станет скулить, что он у матери единственный сын?       – В таком случае я сниму форму с трупа убитого гвардейца и дам ему, чтобы он добрался до своей матери живым и здоровым!       Бош захохотал в голос, искренне не веря в возможность подобной ситуации.       – Я понимаю, в тебе сейчас играет юношеская жажда противоречия...       – Если ты считаешь, что это лишь жажда противоречия, то боюсь, нам не о чем с тобой больше говорить, – решительно сказал Анжольрас, порываясь встать. Но Бош остановил его жестом руки.       – Подожди.       Он посмотрел на Анжольраса долго и внимательно, словно пытаясь прочитать его мысли и понять их ход, которые ему самому казался таким странным.       – Я буду честен, Анжольрас, – наконец сказал Бош, не отрывая от его лица своего пронзительного взгляда. – Твои идеи мне чужды и непонятны. Они мне кажутся не более чем мальчишеским вздором. Красиво звучат, но на деле обречены на провал. Ты слишком высокого мнения о людях и об этом мире в целом. Только жестокостью можно победить жестокость...       – Жестокость порождает новую жестокость. Остановить ее можно лишь показательным примером проявления сострадания и милосердия.       Бош поморщился, нетерпеливо прерывая его:       – Неважно. Я не хочу сейчас тратить время на бессмысленную риторику. Давай перейдем от мировоззренческих вопросов к делам насущным. Ты придешь на баррикады сражаться с нами за светлое будущее французского народа? Да или нет?       Бош вновь взывал к голосу его совести и к тем убеждениям, которые пусть и в немного измененном виде, но все еще были живы в его душе. Но светлое будущее Гюстава Боша было понятием весьма специфическим, как и его методы борьбы за него. А французский народ в его понимании ограничивается лишь французскими рабочими и группкой поддерживающих их студентов. Поэтому в этот раз Анжольрас почти не сомневался. Он поднял на него на Боша свой светлый взор и уверенно ответил:       – Нет. На твою баррикаду я не приду.       Бош улыбнулся, но прежняя легкость сошла с его лица.       – Хорошо, – он нервно сжал и разжал пальцы. – Давай начистоту, Анжольрас. Ты нам нужен. Очень нужен. Да ты и сам прекрасно это понимаешь. За тобою студенты, а это практически половина наших людей. И поэтому я готов пойти на уступки. Готов пойти на торг. Что ты хочешь за свое возвращение?       Анжольрас отпрянул от него в отвращении.       – Ты думаешь, что меня можно купить?       – Не воспринимай это в штыки. Я же не деньги тебе предлагаю. Я знаю, что они тебя не интересуют. Так же как безразличны тебе власть, слава и прочие простые человеческие радости. Но ты одержим своими идеями, этим человеколюбием. Так вот. Я согласен на твое человеколюбие на своей баррикаде. В разумных пределах, конечно. Скажем, я дам тебе право помиловать одного из тех трусов, которые соберутся бежать. Как тебе?       – Ты с ума что ли сошел? – вспыхнул Анжольрас, пораженный степенью его цинизма.       – Двоих?       – Чем больше я говорю с тобой, Бош, тем больше я убеждаюсь в правильности выбранного мною пути, – гневно выпалил Анжольрас, резко вставая с места и порываясь уйти.       – Стой, – Бош вскочил вслед за ним, хватая за руку.       Анжольрас вновь развернулся к своему бывшему соратнику, намереваясь разразиться финальной гневной тирадой, как вдруг увидел, что взгляд Боша, до этого сфокусированный на его лице, вдруг метнулся в сторону и на губах рабочего начала расползаться широкая ухмылка.       – А вот, кажется, и причина проснувшегося в тебе человеколюбия, – медленно сказал тот, усмехаясь.       Анжольрас обернулся, пытаясь понять, что за его спиной так привлекло внимание его собеседника, и, к своему немалому изумлению и раздражению, увидел Грантера. Очевидно, тот наблюдал за ними все это время и, расценив резкое движение Боша в качестве верного признака того, что Анжольрасу угрожает опасность, поспешил на помощь. Но столкнувшись с холодным взглядом голубых глаз, Грантер замер на полпути в какой-то неестественной позе, не решаясь все же приблизиться и вмешаться в разговор.       – Он думает, что способен защитить тебя. Это умилительно, – усмехнулся Бош, вновь завладевая вниманием своего собеседника.       – Думаю, пришло время прощаться. Как видишь, меня ждут, – холодно отозвался Анжольрас, но Бош, казалось, его и не слышал. Он все улыбался и смотрел через его плечо на переминающегося с ноги на ногу посреди залы Грантера.       – Серьезно, Анжольрас? – сказал он, все еще широко улыбаясь, и в его голосе слышалось искреннее изумление. – А я еще не поверил Огюсту, когда он мне на это намекнул. Но... Серьезно, Анжольрас? – Бош уже с трудом сдерживал смех. – Дело всего лишь в нем? Дело в глупой мальчишеской влюбленности? А мы с тобой все об идеях, да об идеях.       – Мне очень жаль, что из всего нашего разговора ты вынес лишь то, что все дело в мальчишеской влюбленности, – ответил Анжольрас, стараясь передать своим тоном всю степень бушевавшей в нем злости. Он с неудовольствием почувствовал, как его лицо медленно заливается краской, впрочем, тут же решив, что причиной этому все же был его гнев на то, что Бош пытается свести всю ситуацию к тому, что он влюблен, а, следовательно, не может мыслить здраво.       – Не думал я, что ты на него польстишься, – между тем, продолжал рабочий все еще не уделяя должного внимания словам Анжольраса. И как бы тот ни старался сохранить свою холодность и невозмутимость, он вдруг почувствовал, как руки против воли сжимаются в кулаки.       – Лучше не делай резких движений, – беззлобно посоветовал ему Бош, замечая это. – Тебе-то я ничего не сделаю, но если твой друг сейчас бросится тебя защищать от несуществующей опасности, то я ведь ему отвечу.       Анжольрас беспокойно оглянулся, чтобы удостовериться, что Грантер стоит достаточно далеко и никаких решительных мер пока предпринимать не собирается, как вдруг услышал приглушенный смех Боша за своей спиной:       – Любовь делает человека мягче, да, Анжольрас? И уязвимее, – добавил он после небольшой паузы.       Анжольрас развернулся к нему с горящим от ярости взглядом. Намек был понят.       – Клянусь, Бош. Если ты его хоть пальцем тронешь...       – Я не настолько глуп, – резко оборвал его тот. – Я прекрасно понимаю, что мне это ничего не даст кроме твоей ненависти. И я бы все же предпочел умереть от гвардейского штыка на баррикаде, чем в грязной подворотне от твоей руки. Ведь мы с тобой знаем, сколько бы ты ни говорил про милосердие и отрицание насилия, это явно не твоя стезя. Ты это скоро поймешь и сам. Мне не нужно в это вмешиваться. Сама жизнь скоро покажет тебе, что единственный путь к справедливости и к светлому будущему – это путь жестокой борьбы, а не строительства школ, непонятно для кого и непонятно зачем. Истинный путь к человеколюбию и милосердию, как это ни прискорбно, проходит через дуло пистолета.       – Тогда наши пути расходятся, – уверенно заключил Анжольрас, разворачиваясь к Бошу спиной и направляясь к выходу. Он махнул рукой Грантеру и тот послушно последовал за ним.       – Анжольрас! – крикнул Бош. Анжольрас остановился, но так и не обернулся.       – Просто, чтоб ты знал: я не держу обид. Если ты захочешь вернуться, то я буду рад.       – Спасибо. Учту, – холодно отозвался тот, и дверь кабачка захлопнулась за ним и за догнавшим его Грантером.       Бош задумчиво провожал их взглядом, а с верхнего этажа кафе через пару минут к нему спустился Ле Руа.       – Ты же общаешься с теми студентами, которые сейчас занимаются этой чертовой школой вместе с ним, Огюст? – спросил Бош своего любовника, молча подсевшего к нему за столик. Тот кивнул.       – Продолжай общаться. Не думаю, что его идея выгорит. Но если вдруг, то я знаю, как нанести удар по его чертовой жажде человеколюбия, – усмехнулся рабочий, делая глоток вина из бутылки. Ле Руа не ответил ему ничего, лишь робко потянувшись губами за его поцелуем. Но Бош отстранился, упираясь широкой ладонью в его грудь.       – Не сейчас, Огюст. Мне не до этого.       Он встал из-за стола, накинул на плечи поношенный пиджак и, коротко кивнув поэту на прощание, ушел. Ле Руа с тоской посмотрел ему вслед, допивая последние капли горького дешевого вина лишь потому, что этой бутылки еще пару секунд назад касались губы Боша.