Новая жизнь

      Анжольрас был прав. Бесконечно прав. Как и всегда, оказываясь сильнее и мудрее Грантера. Он одним решительным шагом смог переступить через все свое прошлое и действительно начать новую жизнь, а Грантер все еще беспомощно завис где-то между, не в силах полностью порвать с гнетущими его призраками ушедшего.       Он все еще не мог поверить в то, что Анжольрас действительно испытывает к нему какие-то серьезные чувства, хотя все указывало именно на это, и даже при всем своем скептицизме Грантер не находил убедительной причины ему не верить. Но ощущение собственной ничтожности никак не оставляло его. Он вспоминал все, начиная от Менской заставы и заканчивая баррикадой, которую он проспал пьяным сном. "Как бы отреагировал Анжольрас на эту новость?» – спрашивал Грантер у себя, шагая по мостовой и хмуро глядя под ноги. Осознание собственной ничтожности и никчемности не давало ему покоя, и он сердито замотал головой, пытаясь избавиться от этих неприятных мыслей и подумать о чем-нибудь другом.       Например, об Анжольрасе. Он так изменился за это время. И, кажется, Грантер при всем своем слепом обожании никогда не восхищался им больше, чем сейчас. И если раньше в нем было больше огня, то теперь стало больше света. Все же общение с Бланш и детьми пошло ему на пользу. Его утопичные идеи приобретали реальную форму, свидетельством тому была открытая им школа. И жажда справедливости в его сердце теперь больше не была столь страшно всеобъемлющей как раньше. Теперь Анжольрас в полной мере осознавал, что на свете есть вещи куда важнее всех республик и революций - сострадание, дружба и любовь.       И ухмыляясь, Грантер вдруг иронично подумал, что это ведь в чем-то и его заслуга - не напейся он тогда, далекого 5 июня 1832 года, и не засни в верхней зале "Коринфа", то ничего бы этого не было. Смешно было признавать, но из его порока в итоге вышла польза. Ну, что ж на то он был и циником, чтобы приходить к подобным умозаключениям.       Грантер вспомнил, как когда-то боялся, что Анжольрас возненавидит его за свое чудесное спасение с баррикады, ведь это был путь, который тот сам для себя избрал, к которому он стремился со всей своей неумолимой страстью. Республика или смерть и никак иначе.       Но возненавидел бы он Грантера теперь за свое спасение? Теперь, когда была построена школа; когда, благодаря Бланш и детям, Анжольрас наконец понял, что насилие – это не выход? И Грантер счастливо подумал о том, что может быть, (нет, он, конечно, не был уверен) но, возможно, Анжольрас был бы ему благодарен. Ведь что хорошего принесла бы его смерть на улице Сен-Дени? Но как много прекрасного он мог сделать и уже сделал в той жизни, которая продолжалась сейчас!       Грантер вошел в богатый дом буржуа, заказавшего ему портрет. Встретивший его дворецкий, провел его в гостиную, сказав дожидаться хозяина дома, который все никак не шел. От скуки Грантер бродил по богато обставленным покоям, все так же предаваясь своим размышлениям.       Ему вдруг вспомнилось, как не так давно, когда они еще достраивали школу, Анжольрас сказал, что верит в способность Грантера отговорить его от неправильного шага. Это воспоминание нежно хранилось в его сердце, наполняя его какой-то невероятной гордостью от осознания того, что Анжольрас настолько ему доверяет и что при всей своей силе и непреклонности он будто бы находил свою личную поддержку и опору в Грантере. Ведь был же у Александра Гефестион, у Ореста был Пилад, у Робеспьера был… нет, Грантер, скорее, предпочел бы ассоциировать себя с Элеонорой Дюпле, чем с «архангелом террора» Сен-Жюстом, так что была же у Робеспьера его Элеонора… Так почему же он не мог быть оборотной стороной Анжольраса, тем, чье имя неизменно будет писаться через «и», но всегда рядом?       Это была дикая, безумная в своей самонадеянности мысль, но, в конце концов, скромностью Грантер никогда не отличался. Меряя шагами комнату, он вдруг остановился напротив огромного зеркала во весь рост, разглядывая в нем себя, будто впервые. Но он действительно так и не привык видеть себя таким, гладко выбритым, с аккуратно причесанными волосами, в более-менее свежей рубашке и умело завязанным галстуком. Под глазами не было вечных темных кругов, а лицо не было оплывшим от чрезмерного употребления алкоголя. Симпатичней он, конечно, не стал, но, по крайней мере, в нем уже с трудом узнавался прежний забулдыга, просиживавший штаны в дальнем углу кафе «Мюзен» и вставлявший своих похабные замечания в речи юных идеалистов. Он и сам в какой-то мере стал одним из них, одним из этих наивных идеалистов, над которыми раньше насмехался. Теперь он работал, занимался с детьми, ремонтировал школу. Он, черт возьми, даже почти бросил пить! Но все же самое главное его достижение было не в этом. Больше всего Грантер гордился тем, что он поверил в то, что Анжольраса можно спасти, можно изменить и удержать от разрушительной страсти к революции. И, в конце концов, он этого добился - что было самым поразительным! И усмехаясь, Грантер подумал, что после такого он уже, пожалуй, не может позволить себе носить гордое звание циника, которому ничто не свято и который ни во что он верит. Потому что он все-таки поверил и добился своего. И, возможно, теперь он уже и не столь бесполезен, как раньше? Ведь он смог спасти Анжольраса, причем дважды. И если первый раз был лишь счастливой случайностью, то, уберегая того от новой революции, Грантер действовал вполне осознанно и это далось ему нелегко. Но результат того стоил - это признал и сам Анжольрас и даже поручил Грантеру оберегать его и впредь. И это поручение он провалить не собирался.       Он на короткое мгновение отвлекся от своих размышлений, когда к нему вышел хозяин дома. Но, даже работая над его скучным портретом, Грантер не мог перестать улыбаться собственным мыслям. Он наконец нашел в себе силы перешагнуть через разделявшую их пропасть прошлого, и он так явно представлял себе по обыкновению ослепительно прекрасного Анжольраса, протягивающего ему руку с легкой улыбкой на губах, чтобы и дальше вместе идти вперед. Потому что, кажется, их нужда в друг друга была обоюдной - Грантеру нужен был свет, к которому он мог стремиться, а Анжольрасу - тень, в которой он мог отдохнуть от долгого пути и терпеливо обдумать следующий шаг. Он сам признавал, что ему нужен человек, способный оберегать его от крайностей и неверных решений - и кто как не Грантер с его природным скептицизмом и неприятием идеалистского пафоса мог это сделать?       И осознание собственной полезности переполняло его счастьем и невероятной гордостью. Поразительно, но он наконец ощущал себя достойным. Достойным человеком, в целом, но что самое главное – достойным Анжольраса. Он стократно искупил все свои прегрешения и будто родился заново, став совершенно другим человеком. Теперь у него была новая жизнь и, в чем-то благодаря ему, новая жизнь была и у Анжольраса.       И прошлое действительно должно было умереть в этот момент. Что толку за него цепляться? Да, он не идеален, но он показал, что вполне способен стремиться к идеалу. И он любит Анжольраса всем сердцем и готов сделать все возможное и невозможное, чтобы тот был счастлив. И тот на это, кажется, согласен, более того он сам просит Грантера быть рядом. И разве не непростительно глупо и малодушно с его стороны продолжать держаться за прошлое? За давно ушедшее прошлое, которое уже не имеет места быть? В конце концов, должен же он покончить с собственным самоуничижением и принять на себя бремя достойного человека ради Анжольраса.       И тогда все получится. У них все получится. И пусть это было слишком самонадеянно, но, кажется, теперь Грантер, на самом деле, в это верил.       В мыслях, правда, решение далось ему проще, чем на деле. Закончив с работой, он несколько раз подходил к их дому и неизменно сворачивал на другую улицу, продолжая блуждать по городу и странно боясь встречи с Анжольрасом. Грантер все решил для себя, он в кои-то веки не сомневался в собственном решении и даже почти был уверен в исходе их разговора, но невероятное волнение от переполнявших его чувств заставляло его блуждать по переулкам, пока наконец окончательно не стемнело. И только тогда Грантер наконец заставил себя направиться в сторону дома.       Когда он переступил порог квартиры, Анжольрас уже спал. Правда, кровать под ним была не расстелена, а лампа не потушена – явное свидетельство того, что он ждал его прихода до последнего.       Сняв с себя обувь и сюртук, Грантер, стараясь не шуметь, аккуратно направился в сторону лампы, стоявшей на столе посреди комнаты, чтобы ее погасить. Но половицы предательски заскрипели под ногами, и не успел он проделать и половину пути, как Анжольрас зашевелился, хмурясь и протирая заспанные глаза.       – Ты поздно, – сказал он сонно, подымая голову с подушки и медленно садясь на постели.       – Да, пришлось задержаться, – соврал Грантер, замирая посреди комнаты и и не в силах больше оторвать взгляд от Анжольраса, настолько в эту секунду тот казался теплым и домашним, мягким и таким непривычно уязвимым. На нем не было ничего, кроме тонких кальсон и ночной сорочки, тесемки которой он нетерпеливо теребил. И когда Анжольрас поднял руку, чтобы смахнуть несколько золотистых прядей, упавших ему на лоб, легкая ткань соскользнула вниз, обнажая плечо. Он нахмурился, натягивая ее обратно, и сердито затянул тесемки. И Грантеру казалось, что он не видел в своей жизни ничего более трогательного и очаровательного, чем еще не отошедший ото сна Анжольрас, воюющий со спадающей с плеча сорочкой. Но его голос вывел Грантера из сладких раздумий.       – Николас, – неуверенно начал тот, поднимая на него взгляд. – Ты подумал о том, о чем мы с тобой говорили утром?       – Да, подумал. И я признаю, что был катастрофически не прав. Прости мне мою глупость. Я не хочу оглядываться на прошлое. Оно мертво, - признал Грантер.       Анжольрас ответил на его слова радостной почти детской улыбкой.       Наконец все между ними было решено. Почти все. Ведь оставался еще один вопрос, с которого и начался весь утренний разговор. И каждый из них прекрасно об этом помнил, но не решался заговорить первым. И на несколько секунд воцарилась неловкая тишина.       Стоило признать, что положение действительно было крайне неловким. В голове Грантера всплывали все те многочисленные моменты, когда можно было сделать это куда более удачно и которые он, по своему прежнему малодушию, загубил. И поэтому сейчас им оставалось лишь сидеть друг напротив друга и неловко молчать, предоставляя право первого слова другому.       И ничего удивительного не было в том, что первым заговорил все же Анжольрас.       – Если ты признаешь, что я прав, тогда... мы... ты согласен, чтобы мы провели эту ночь, как любовники? – спросил он, отчаянно краснея и подбирая, кажется, самые нелепые слова, хотя в данной ситуации, пожалуй, все слова были нелепыми.       Грантер поморщился.       – Не надо спрашивать о моем согласии. Это я должен вымаливать твое.       – Николас, перестань, – нахмурился тот, недовольный очередной вспышкой его самобичевания. Но его прекрасный лоб тут же разгладился и, неуверенно улыбнувшись, Анжольрас встал с кровати, но, сделав шаг по направлению к Грантеру, вдруг замер в нерешительности.       – Мне лучше сразу раздеться? - спросил он, вновь нервно теребя тесемки на своей сорочке. – Я просто не знаю, как надо...       Его слова вывели Грантера из ступора. Мысленно отругав себя за излишнюю медлительность, заставившую Анжольраса почувствовать себя неловко, он быстро пересек комнату и обнял, чувствуя, как тот немного расслабляется, ощущая привычные прикосновения его рук и губ.       Грантер бы хотел сказать ему, что не надо спешить и не обязательно делать это сегодня, но риск того, что его слова будут приняты за очередную отговорку, был слишком велик. И он почти ненавидел себя за то, что своей глупостью довел ситуацию до подобного абсурда.       Но теперь уже ничего нельзя было изменить. И как бы Грантер ни хотел закончить бесполезные разговоры, лишь усиливающие ненужную неловкость между ними, все же оставался один момент, который ему необходимо было прояснить. Поэтому он осторожно спросил:       – Насколько ты себе вообще представляешь то, о чем просишь, Антуан? Прости за вопрос, но ты когда-то в принципе удивлялся, как мужчины могут это делать друг с другом. Так что я не могу не удостовериться, что ты сейчас знаешь, на что идешь...       – Я знаю, – торопливо заверил его Анжольрас. – Я вполне представляю себе процесс. О чем только студенты не болтают по пьяни, – улыбнулся он, словно оправдываясь, и Грантер все бы отдал за то, чтобы эта странная неловкость между ними исчезла.       – И еще, Николас... – вдруг сказал Анжольрас после недолгого молчания. – Я ведь буду снизу?       – Не обязательно, – мягко ответил Грантер, перебирая его волосы. – Все будет так, как ты захочешь.       – Я хочу так, – уверенно произнес тот, и создавалось ощущение, что этот вопрос был им тщательно обдуман.       – Я удивлен, что ты уступаешь мне контроль за ситуацией, – улыбнулся Грантер, хотя, на самом деле, он понимал, что так действительно им будет проще.       – Я верю тебе, – серьезно ответил Анжольрас, но затем, усмехнувшись, добавил: – И боюсь, что я пока не слишком знаком с ситуацией, чтобы ее контролировать. В будущем, конечно, все будет по-другому.       Грантер рассмеялся, целуя его в губы, и напряжение между ними частично спало. Анжольрас расслабился, отдаваясь знакомым ласкам, и целовал его в ответ, запутываясь пальцами в темных волосах. Постепенно его руки спускались все ниже, умело развязывая галстук и затем медленно расстегивая мелкие пуговицы жилета. Грантер не вмешивался, давая ему справиться с этим самому, чтобы почувствовать себя увереннее. Он лишь нежно гладил Анжольраса по спине, терпеливо ожидая, когда чуть подрагивающие пальцы наконец справятся с последней пуговицей.       – Кидай на пол, – усмехнулся Грантер, видя, что Анжольрас застыл с его жилетом и галстуком в руках. Тот фыркнул и, развернувшись, кинул их на свою кровать. Грантер захохотал, но его рот был быстро запечатан поцелуем, а руки Анжольраса уже скользили по голой коже под его рубашкой. Стягивая ее с себя сам, Грантер демонстративно швырнул ее вниз, но Анжольрас уже не обратил на это внимания, нежно скользя руками по его обнаженному торсу и поддевая пальцами мелкие темные волоски на его груди.       – Пойдем на мою постель, – сказал Грантер, мягко взяв его за запястья и увлекая за собой. Тот повиновался, садясь на край его кровати и выжидательно глядя на Грантера, продолжавшего стоять перед ним.       – Я сейчас, – сказал тот, целуя его в лоб и оставляя на какое-то время.       Когда он вернулся с небольшим флаконом масла в руке, кровать была уже расстелена, а Анжольрас все так же сидел на краю, нервно вцепившись пальцами в собственные колени и одновременно стремясь придать своему лицу как можно более непринужденное выражение. Нетрудно было догадаться, какие мысли сейчас проносились в его голове. Анжольрас привык быть уверенным в себе, привык всегда знать, что он делает, но сейчас он не знал почти ничего, и осознание этого заставляло его ощущать себя крайне неуютно. И наверняка он еще и мысленно корил себя за это, вспоминая о том, что это он сам шел к этому моменту так настойчиво и его волнение сейчас должно выглядеть не иначе, как очень глупо.       Грантер так не считал, конечно. Эта неловкость и скованность казалась ему вполне естественной, и уж ничего постыдного он в ней не видел – это точно. Он бы хотел донести это и до Анжольраса, но боялся, что если он откроет рот и начнет говорить нечто вроде «все хорошо» и «успокойся», эффект будет обратным. Анжольрас слишком болезненно относился к тому, что считал собственной слабостью, и поэтому Грантер посчитал, что лучше всего будет притвориться, что он верит в эту деланную уверенность, вымученную на его лице, и постараться заставить его расслабиться другими способами, без всяких слов. Поэтому, поставив масло рядом с кроватью, он улыбнулся ему ободряюще и отошел, чтобы погасить лампу.       Они жили вместе уже больше года, и за все это время им, конечно, не раз доводилось видеть друг друга без одежды, но сейчас все было по-другому. Напряженные нервы обостряли ощущения, и Грантер был уверен, что в этот раз лучше обойтись без лишнего света. Впрочем, он прекрасно различал силуэт Анжольраса, очерченный лунными бликами.       Сам же Грантер остался в тени, в глубине комнаты, неторопливо начиная снимать с себя оставшуюся одежду. Он видел, как Анжольрас вдруг тоже решительно схватился за края своей сорочки пытаясь стянуть ее через голову, но злополучные тесемки, затянутые им ранее слишком туго, не дали ему этого сделать, и раздраженно вздохнув, он, вернув ее в прежнее положение, принялся наугад тянуть за тонкие ленты, кажется, запутывая их еще больше.       – Не спеши, – улыбнулся Грантер, подходя к нему и легко развязывая ленты. И когда сорочка была наконец отброшена куда-то в сторону, Анжольрас напряженно выдохнул, чувствуя прикосновение чужих рук к своей обнаженной коже. Склонившийся над ним Грантер нежно прикоснулся губами к его плечу и опустился на колени между его разведенных ног. Анжольрас, кажется, закрыл глаза, сосредотачиваясь на ощущении странного тепла разливавшегося по телу, благодаря умелым прикосновениям его пальцев, скользивших вниз, с его груди на живот и затем осторожно гладящих его бедра. Его возбуждение было очевидно и Грантер, ухмыляясь, провел ладонью по его напряженному члену сквозь ткань кальсон, вознаграждаемый приглушенным вздохом. Руки Анжольраса легли ему на плечи, словно в поисках опоры, когда пальцы Грантера, торопливо справившись с пуговицами, осторожно проникли под тонкую ткань расстегнутых кальсон, сжимаясь вокруг его затвердевшего члена. Издавая какой-то невнятный полустон, Анжольрас инстинктивно дернулся вперед, но Грантер, усмехаясь, удержал его за бедро, другой рукой продолжая размеренные движения вдоль его члена.       И в эту секунду он очень жалел, что не может видеть лицо Анжольраса. Приходилось довольствоваться лишь его тяжелым дыханием, иногда переходившим в непроизвольный стон. И хотя Грантер ничего не видел, он готов был поспорить, что Анжольрас кусает губы, тщетно пытаясь сдержать эти звуки, срывавшиеся с губ каждый раз, когда он ускорял темп.       – Если хочешь, мы можем ограничиться сегодня только этим, – предложил Грантер осторожно, боясь, что его слова могут быть поняты превратно. На самом деле, ему просто хотелось причинить Анжольрасу как можно меньше дискомфорта, а боль, скорее всего, была неизбежна в том случае, если они все же решат идти до конца. И Грантер в который раз уже проклинал себя за то, что так долго тянул и поэтому теперь приходилось делать все и сразу.       – Я хочу дойти до конца, – выдохнул Анжольрас, цепляясь за его запястье, и, подчиняясь, Грантер убрал руку с его члена.       Поднимаясь на ноги, он притянул Анжольраса к себе, свободной рукой спуская с него кальсоны, которые тут же легко соскользнули на пол. Грантер почувствовал, как тот поежился, словно от холода, хотя, скорее всего, дело было, конечно, не в этом, а в новом для него ощущении странной незащищенности. И давая ему привыкнуть к собственной наготе, Грантер обнял его, мягко массируя пальцами его спину. Все-таки Анжольрас оказался не так непобедим и непреклонен, как он думал раньше. Сейчас они будто поменялись местами: Грантер вдруг взял на себя такую непривычную роль лидера, а Анжольрас послушно льнул к нему, умилительно смущаясь. И как ему ни хотелось, чтобы тот наконец почувствовал себя более раскрепощенно, Грантер не мог не отметить определенную редкую прелесть данной ситуации, которая, он знал, не продлится долго.       И уже когда они опустились на кровать, Анжольрас постепенно начал обретать свою привычную уверенность. Грантер чувствовал его руку в своих волосах, будто направляющую его поцелуи, и замечал, как движения Анжольраса постепенно становятся все более свободными и раскованными. И в определенный момент уже он, а не Грантер, начал задавать темп их прикосновений, скользя губами по его щеке и одновременно спуская ладонь к его бедру.       – Я могу? – спросил он сбивчиво, и Грантер даже не понял сначала, чего он хочет, отвечая "да" лишь потому, что знал, что не откажет ни одной его просьбе. И поэтому когда длинные тонкие пальцы вдруг сомкнулась вокруг его члена, Грантер не в силах был сдержать, вырвавшийся из его груди вздох. И он готов был поклясться, что в этот момент даже в темноте он мог разглядеть довольную торжествующую улыбку на губах Анжольраса.       – Я смотрю, ты уже освоился, – усмехнулся он, и вместо ответа тот сделал характерное движение рукой вверх-вниз по его члену, копируя то, что ранее продемонстрировал ему сам Грантер. Улыбнувшись его очередному судорожному вздоху, Анжольрас повторил это движение, но уже резче и сильнее, одновременно целуя Грантера в губы, будто пытаясь почувствовать его стон на вкус.       – Если ты сейчас не остановишься, то мы этим и закончим, – предупредил его тот, улыбаясь, и Анжольрас тут же послушно убрал руку и откинулся на подушку, снова уступая ему ведущую роль.       Аккуратно, но настойчиво разводя его ноги, Грантер лег на него сверху.       – Может быть немного больно, – предупредил он, нежно проводя большим пальцем по его горячей щеке.       – Думаю, что я переживу, – улыбнулся Анжольрас, и Грантер, к своему удивлению, действительно, чувствовал, что тот наконец расслабился, оставляя все свое прежнее волнение.       – Если ты захочешь остановиться, то только скажи. Я остановлюсь. В любой момент, – на всякий случай добавил он.       – Я знаю, – серьезно кивнул Анжольрас, коротко целуя его в губы. И у Грантера кружило голову от этого абсолютного доверия. Он одновременно чувствовал невероятную гордость и глупый страх сделать что-нибудь не так. Выливая масло на свои пальцы, он понял, что теперь руки дрожат у него. И это было так странно, потому что он ведь делал это сотни раз, с женщинами, с мужчинами, но сейчас все было совершенно иначе. И он сам, кажется, был взволнован настолько, будто это было впервые для него, а не для Анжольраса.       – Расслабься, хорошо? – сказал он ему, хотя неизвестно, кому из них в данную секунду этот совет был нужнее. Грантер различил в темноте его кивок, чувствуя, как напряженные мышцы медленно оседают под его руками.       Осторожно закинув его левую ногу себе на плечо, Грантер медленно ввел первый палец, внимательно следя за реакцией Анжольраса на свои действия. Тот судорожно вздохнул, но на вопросительное "больно?", отрицательно покачал головой:       – Нет. Просто непривычно. Продолжай.       За первым пальцем последовал второй, затем третий. Находя правильный угол, Грантер заставил Анжольраса негромко вскрикнуть от неожиданно острой вспышки наслаждения, отозвавшейся во всем теле. Он повторил это движение еще несколько раз, пока тот, кажется, окончательно не потерял связь с реальностью тяжело дыша и инстинктивно выгибаясь навстречу его прикосновениям.       Решив, что этого достаточно, Грантер убрал руку, усмехаясь разочарованному вздоху, ненароком сорвавшемуся с губ Анжольраса. Смазав собственный член, он аккуратно расположился у входа в его тело и, проводя рукой по его животу, в знак успокоения спросил хриплым шепотом:       – Все нормально? Ты готов?       – Да, – выдохнул Анжольрас, и Грантер почувствовал, как его рука легла ему на плечо, словно в поисках поддержки.       Он подался вперед, медленно проникая в узкое горячее тело, после каждого толчка давая Анжольрасу несколько секунд, чтобы привыкнуть. Тот же, кажется, почти не дышал и шумно выдохнул, лишь когда Грантер вошел в него до конца и, целуя покрывшийся мелкими капельками пота лоб, спросил:       – Очень больно?       – Терпимо.       Впрочем, другого ответа от Анжольраса вряд ли можно было ожидать. Грантер поцеловал его, стараясь лежать практически неподвижно, несмотря на то, что мысли путались от болезненно пульсирующего желания, разливавшегося по телу. Скользя рукой по его члену, чтобы отвлечь Анжольраса от болезненных ощущений, он терпеливо ждал, сдерживая себя каким-то героическим усилием воли, пока наконец не услышал тихое, но уверенное:       – Продолжай.       Целуя его коротко еще раз, Грантер начал осторожно двигаться, одновременно не прекращая размеренно ласкать его рукой, стараясь затмить вероятный дискомфорт наслаждением. И судя по тихим стонам, которые тот уже даже не старался сдерживать, у него это получалось. Пальцы Анжольраса заскользили вверх по его шее, запутываясь в его волосах и наклоняя его голову за очередным поцелуем.       Это был момент абсолютного единения. Кажется, что они даже дышали в унисон. Грантеру кружило голову от того доверия, с которым Анжольрас наконец принял его. И он впервые ощущал себя достойным этого доверия, впервые стремился быть действительно сильным, давая Анжольрасу возможность найти в себе так необходимые ему поддержку и опору. Оказалось, что тот, при всей своей стойкости и могучей воле, нуждался в нем, и осознание этого наполняло Грантера невероятным счастьем.       – Я люблю тебя, – прошептал он, разрывая поцелуй. Он не ждал ответа, он привык к тому, что Анжольрас молчал на его признания, но Грантер мог обходиться и без слов, он все чувствовал и без слов. Но в этот раз он все же услышал заветный шепот, прерванный на середине глубоким вздохом:       – И я тебя. Люблю.       И большего, наверное, Грантер не мог и пожелать.       Через несколько секунд Анжольрас выгнулся, кончая, вжимаясь в него всем телом и одновременно до боли цепляясь за его плечо. Чувствуя резкое сокращение его мышц, Грантер последовал за ним почти сразу и, поцеловав его в последний раз, утомленно откатился вбок, падая на кровать. Анжольрас тут же потянулся к нему, удобно устраиваясь в его объятиях.       Несколько минут они молча лежали так, прижавшись друг к другу и слушая, как медленно восстанавливается их дыхание. Грантер неторопливо перебирал пальцами волосы Анжольраса, думая о том, что, наверное, никогда в своей жизни не был настолько счастлив.       Анжольрас поднял голову и посмотрел на него. Они были настолько близко, что даже в темноте Грантер мог разглядеть блеск его глаз и его улыбку.       – Мне было хорошо. Очень, – сообщил он, и Грантер тихо рассмеялся, вновь прижимая его к себе.       – Тебе повезло со мной, конечно. Что и говорить, – ответил он, улыбаясь. Анжольрас фыркнул, заерзав в его объятиях в попытке согреться теплом его тела от прохлады ночи, ощущавшейся сейчас как никогда явно. И нащупав сзади себя одеяло, Грантер укрыл им их обоих.       – Зря мы потеряли столько времени. Не сделали этого раньше, – сквозь сон сказал Анжольрас, щекоча своим горячим дыханием его шею.       – Ничего. Наверстаем, – улыбнулся Грантер.       – Я тебя люблю, – услышал он в ответ, и его сердце вновь сжалось от переполнявшего его счастья.       – И я тебя, – прошептал он. – Больше всего на свете.       Анжольрас улыбнулся, утыкаясь лицом в его плечо и закрывая глаза. И в этот момент Грантеру казалось, что прошлое, и правда, отступает окончательно вместе с этой ночью. И грядущий день, который придет вместе с рассветом, действительно станет для них началом новой жизни, не омраченной страшными призраками ушедшего.