Новая жизнь

      Анжольрас взял себя в руки очень быстро. И хотя страшное слово «пожар» все еще звучало в его голове в унисон с быстрым стуком собственного сердца, он уже почти не чувствовал того отчаяния, которое обрушилось на него в самую первую секунду этой страшной новости, принесенной ему Жюлем. Да, в строительство этой школы были вложены все его силы, все его мечты, все его надежды. Она очень много значила для него, воплощая в себе всю ту веру в светлое будущее, за которую он боролся вместе с Бланш, Грантером, маленькими гаменами и остальными студентами. Да, все это, и правда, рушилось, обращаясь в пепел в буквальном смысле этого слова, и Анжольрас уже видел впереди алое зарево пожара. Но все же это было лишь здание, всего лишь здание. И пусть оно рухнет, сравняется с землей – в этом не было ничего непоправимого. И Анжольрас мчался по скользким улицам города, превозмогая боль в груди, разрывавшейся от быстрого бега и ледяного воздуха, чтобы спасти хоть что-то. Но в то же время он знал, что, даже если ему не удастся спасти ничего и дом сгорит дотла, это не будет концом. Все вместе они отстроят эту школу вновь. Еще раз. Еще миллионы раз, если придется. Да, ему было жаль собственных трудов, но он был из тех людей, чей дух испытания лишь укрепляют. И вместо того, чтобы предаваться панике или отчаянию, он лишь уверенно бежал вперед, оставляя запыхавшегося Жюля далеко позади, намереваясь бороться до самого конца и не даже не рассматривая возможность поражения в этой схватке с силой обстоятельств.       Однако, хотя судьба здания как такового заботила Анжольраса мало, где-то глубоко в его душе все же зрело тревожное беспокойство за тех, кто оказался внутри школы, когда там начался пожар. Конечно, Анжольрас не допускал и мысли о том, что кому-то из гаменов или студентов не удалось выбраться – это было невозможно. Он был уверен, что пожар начался из-за какой-то бытовой случайности – из-за ненароком оброненной свечи или неаккуратно затушенного камина, что вряд ли могло создать серьезные препятствия для того, чтобы покинуть горящее здание. Дети, конечно, могли замешкаться и испугаться, но Анжольрас не сомневался, что находившиеся в школе студенты, а уж тем более Бланш не оставили бы их одних.       Впрочем, тогда он еще не представлял всего ужаса той картины, которую ему предстояло увидеть. То, что открылось перед его глазами, когда он наконец добежал до объятой пламенем школы, врезаясь в толпу суетившихся в дыму людей, было похоже, скорее, на поджог, чем на роковую случайность: пылало все здание, и пожарные, которые уже успели прибыть на место, с трудом сдерживали огонь, чтобы тот не перекинулся на соседние постройки. Впрочем, мысль о поджоге Анжольрас отбросил в ту же секунду, как она появилась в его голове – слишком нереалистичной казалось она ему на тот момент. Он не думал, что кому-то, и правда, могло понадобиться поджигать школу – зачем?       Но масштабы пожара увеличивали беспокойство Анжольраса. Вливаясь в бесконечный людской поток и задыхаясь от дыма, он с тревогой вглядывался в черную пелену, силясь разглядеть сквозь толпу и сажу знакомые лица, чтобы окончательно убедиться в том, что всем удалось выбраться из горящего здания. Он судорожно вглядывался в черный воздух, высматривая лица гаменов, мысленно пересчитывая их, замечая Поля и насмерть перепуганную Клодию, которую нес на руках один из студентов. Приблизиться к самой школе было невозможно, но Анжольрас видел Карно, видел еще несколько знакомых, но большей частью неизвестных ему лиц, видел, как студенты уводили детей прочь, чтобы те не дышали ядовитым дымом. Он все никак не мог разглядеть среди этой суетящейся толпы Бланш, но он знал, что она должна была быть где-то рядом, помогая детям и уводя их подальше от едкого дыма и от огня. И более-менее успокаиваясь и решая, что выбраться все же удалась всем, а иначе и быть не могло, Анжольрас присоединился к живой цепи, руководя студентами и таская ведра с водой вместе со всеми.       В момент он оказался охвачен эйфорией единства. Беда объединяла, и желание помочь в чужом горе отражалась в изможденных лицах. И каждый из них был здесь героем, стараясь протянуть другому руку помощи в этом несчастье. Простые прохожие останавливались, чтобы помочь и, несмотря на всю трагедию происходящего, среди черного дыма и алых языков огня Анжольрас, казалось, видел лучшее проявление человеческой души – способность к искреннему сопереживанию и желание протянуть руку помощи ближнему, попавшему в беду. Все было так, как говорила ему когда-то Бланш, и он все еще периодически обводил глазами толпу, пытаясь высмотреть ее и обнять. Возможно, она плакала сейчас, возможно, ей было страшно и больно за все потраченные в пустую усилия, но в эту секунду Анжольрас действительно видел, насколько все было не впустую, насколько они все оказались едины, не только они, но, кажется, все жители Лиона. И если бы здесь был Бош, то Анжольрас бы рассмеялся ему в лицо, потому что он не был уверен, что революция способна объединить людей прочнее, чем желание всем вместе совершить доброе дело и помочь попавшим в беду.       Крики ликования прокатились волной, когда пожар был наконец потушен. Анжольрас в порыве радости и облегчения обнялся с каким-то незнакомым ему рабочим, оказавшимся рядом, братаясь затем, кажется, со всеми поочередно. Но больше всего ему хотелось найти сейчас Бланш, поделиться с ней своим открытием, вытереть ее слезы и сказать ей, что все будет хорошо. Они с Грантером приютят часть детей на зиму, часть детей, как и прежде, найдет приют у нее. Они начнут восстанавливать школу. Все получится. Анжольрас никогда не отчаивался и не собирался опускать руки сейчас. Что значило сгоревшее здание по сравнению с тем, что все они вместе, что с детьми все в порядке. И пусть те испуганно сейчас жмутся в стороне, завтра взойдет новая заря и этот кошмар забудется, как страшный сон, как Анжольрас сам забывал собственные ночные сновидения с наступлением утра и улыбкой Грантера.       Грантер придет сюда позже. Вот уж кто разведет трагедию на пустом месте, думал Анжольрас. Но сейчас ему нужно было увидеть Бланш. Просто увидеть ее.       Спотыкаясь от измождения и усталости, из последних сил напрягая болящие мышцы, он шел сквозь толпу, вглядываясь в лица людей и выкрикивая ее имя. Но его голос тонул в шуме сотен голосов вокруг. И понимая, что таким образом его поиски вряд ли принесут результат, Анжольрас направился к гаменам, сгрудившимся чуть поодаль. Наверняка, Бланш все это время была с ними и просто отошла куда-то. Дети должны были знать куда.       – Где Бланш? – спросил он, обращаясь к маленьким гаменам. Клодия, тихо плакавшая до этого, вдруг захныкала в голос, но Анжольрас уже привык к тому, что это девочка всегда плачет без всякого на то повода, и ждал ответа, скорее, от Поля и других мальчишек, но те тоже почему-то упорно молчали. Кто-то из них отвернулся, кто-то неуверенно пожал плечами, пока один из гаменов вдруг не сказал тихо со страшным сомнением в голосе, которое впервые за весь сегодняшний день действительно заставило Анжольраса содрогнуться.       – Мадмуазель Бланш в доме?       – Что за глупости, Гильом, – нахмурился Анжольрас, и мальчик испуганно спрятался за рядом стоящего товарища.       Понимая, что дети слишком испуганны и поражены случившимся и от них вряд ли можно чего-то добиться, Анжольрас обернулся, ища взглядом студентов, которые сегодня должны были присутствовать в школе. И замечая Карно, он направился к нему.       – Где Бланш? – крикнул он, подбегая к студенту. – Никак не могу найти ее. Куда она отошла?       Карно посмотрел на него странно, открывая рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрывая его снова.       – Анжольрас, – наконец выдавил он из себя после продолжительного молчания, нервно теребя пуговицу на расстегнутом картузе. – Я боюсь, что никто из присутствующих не видел Бланш… – осторожно продолжил Карно, бросая короткий взгляд на Анжольраса, надеясь, что тот все поймет, но он не понимал.       – Ее не было сегодня в школе?       – Она была, – чуть слышно выдохнул Карно.       – Тогда в чем дело? – все также наивно и настойчиво спрашивал Анжольрас. И, казалось бы, он должен был уже все понять, но мысль о том, что Бланш могла не выбраться из горящего дома, была настолько непостижима для него, что Карно все же пришлось произнести это вслух.       – Я боюсь, что ее больше нет с нами, Анжольрас, – прошептал он, опуская голову. – Ей не удалось спастись.       Анжольрас отшатнулся, и выражение недоверия на его лице сменялось маской боли и отчаяния.       – Нет… – замотал он головой. – Нет, Карно. Этого не может быть!       Этого действительно не могло быть. Это было слишком неправильно. Слишком нелогично. Слишком несправедливо. Ведь это была Бланш. Добрая, любящая Бланш, которая всегда помогала всем, всех любила. Ее доброты и любви хватало на всех. Она была, пожалуй, самым светлым человеком на свете. И что же? Она не смогла выбраться? Она умерла? В той самой школе, идею которой она вынашивала с такой любовью? Нет, это было бы слишком жестоко. Слишком неправильно. И Анжольрас не мог поверить, что бог ли, судьба ли могли решиться на подобное преступление.       – Нет, Карно, – повторил он еще раз. – Ведь все же выбрались… Все дети. Ты и еще двое студентов, которые были сегодня в школе. Все живы. Так где же Бланш?       – Я уже сказал, Анжольрас, – повторил тот, не желая вновь озвучивать страшную правду.       Но отчаяние в душе Анжольраса в это мгновение сменилось гневом и, почти теряя рассудок, он схватил бедного студента за ворот рубахи и, сильной рукой склоняя его лицо к своему, крикнул с ненавистью:       – Где Бланш, Карно?! Ты же жив! Ты жив! Ты сам спасся каким-то образом! Так где она, я спрашиваю тебя! Какого черта ты не вытащил ее?!       И в этот момент, кажется, полностью теряя ощущение реальности, Анжольрас ударил его, разбивая в кровь собственные костяшки пальцев о его челюсть. Карно был выше и крупнее его, но не мог даже отразить наносившиеся с поразительной точностью и остервенением удары обезумевшего от ненависти Анжольраса, который даже не мог решить, кого он ненавидит больше в этот момент: Карно, который был в горящей школе и не сделал ничего, чтобы спасти Бланш, или себя самого за то, что так бездумно решил остаться дома именно в это день.       Защищаясь, студент тоже исхитрился пару раз ударить его по лицу, и Анжольрас чувствовал, как по его подбородку течет кровь, но остановиться не мог, и понадобилось несколько пар сильных рук, чтобы в итоге оттащить его от Карно, давая тому прийти в себя. Но даже удерживаемый несколькими студентами Анжольрас все еще кричал что-то, силясь вырваться из их хватки. Один из рабочих ударил его по щеке, пытаясь привести в чувство, но желаемый эффект произвела не эта пощечина, а произнесенные им слова:       – Ты тратишь свой гнев не на того человека, Анжольрас. Мы нашли того, кто поджег здание.       Анжольрас замер в ту же секунду, поднимая на него обезумевший страшный взгляд.       – Поджег здание? – медленно переспросил он. Поджог. Это все же был поджог.       Рабочий кивнул, отстраняясь, и взору Анжольраса предстала страшная в своей ужасающей иронии картина.       По направлению к нему по черному от копоти снегу шли двое рабочих, волоча за собою маленькую черную фигуру человека, которого Анжольрас не мог перепутать ни с кем другим. Это был старик Гобо. Он сопротивлялся, по обыкновению сыпал страшными ругательствами и пытался укусить своих мучителей за руки, но те неумолимо тащили его вперед, бросая наконец к самым ногам Анжольраса.       – Дети сказали, что видели, как он крутился сегодня рядом со школой, – сказал один из приволокших старика рабочих, придавливая злобно ругающегося горбуна ногой так, что тот не мог убежать и лишь извивался, раскидывая в стороны грязный снег.       – От него пахнет маслом и гарью! Это точно он поджег дом! – констатировал кто-то из стоящих рядом студентов.       – Этот уродец захотел отомстить за то, что был вышвырнут на улицу! – гневно выкрикнул Жюль, кладя руку Анжольрасу на плечо и пиная старика сапогом.       И эти слова наконец достигли цели. Анжольрас вздрогнул, приходя в себя от шока. И вся его боль и отчаяние от свершившейся несправедливости и от смерти Бланш отдались в его сердце в десятикратном масштабе, потому что этот старик, именно этот старик, которого Бланш всегда так отчаянно защищала, и стал ее убийцей.       – Зачем?! – закричал Анжольрас, в ярости поднимая ненавистного ему горбуна со снега и держа его рукой за горло так, что его короткие ноги, кажется, почти болтались в воздухе.       – Зачем ты сделал это?! – продолжал кричать он, не обращая внимания на беспомощные хрипы задыхавшегося в его сильной хватке Гобо. – Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! Ты убил Бланш! Бланш! Она единственная была добра к тебе, и ты ее убил! – крикнул он, вновь швыряя горбуна в снег и с новым отчаянием вопрошая: – Зачем?!       Старик был не в состоянии ему ничего ответить, кашляя и задыхаясь. И кто-то из стоящих рядом студентов сделал это за него, предполагая:       – Возможно, этот жалкий уродец мстил тебе за то, что ты его выгнал, а Бланш за то, что она тебя не остановила. Поэтому и поджег школу, чтобы отомстить нам всем.       И бездумно принимая его слова за истину, Анжольрас со странным рыком боли и отчаяния вновь вцепился в старика, задирая его голову вверх и заставляя посмотреть в свое обезображенное гневом лицо.       – Так это месть?! Это все – твоя месть?! Ты отомстил?! – кричал он, жестоко встряхивая старика за волосы. Тот хрипел что-то в ответ, ругался, но слов было не разобрать. В любом случае боль и ярость полностью застилали сознание Анжольраса, и он был глух ко всякому голосу разума. Он даже не до конца отдавал себе отчет в собственных действиях, держа старика мертвой хваткой, но совершенно не зная, что делать с ним дальше.       Но ответ вдруг пришел сам собой. Один из рабочих, стоявших за его плечом, негромко окликнул его. И не ослабляя хватку, Анжольрас обернулся и увидел, что тот протягивает ему не что иное, как пистолет. И не соображая ничего, он судорожно выхватил оружие из его рук, возводя курок и поднося его ко лбу хрипящего в уродливых судорогах старика.       И больше Анжольрас не думал. В конце концов, то решение, которое он собирался принять сейчас, было в высшей степени справедливым. К черту милосердие и всепрощение – он был сыт ими по горло! Будь он жестче когда-то, ничего бы этого не произошло! Этот чертов старик не вмешался бы в их жизнь, и Бланш была бы жива. Милосердие не сработало и тот, кого Бланш всегда так отчаянно пыталась спасти, вдруг стал ее убийцей. Добро не вернулось добром в итоге. Но Анжольрас собирался воздать за совершенное зло по справедливости – жизнь за жизнь.       И ощущая в своей руке мучительно знакомую тяжесть пистолета, Анжольрас был уверен, что поступает правильно.       Звук выстрела отдался в его голове жутким эхом. И за одну секунду перед ним промелькнул страшный калейдоскоп лиц – обезображенное предсмертной судорогой лицо старика; красивый лик молодого человека в мундире; искаженные страхом бешено мечущие зрачки сгорбившегося у его ног рослого мужчины, следящего за секундной стрелкой его карманных часов: несколько смазанных лиц, которые Анжольрас смутно различал сквозь пороховую дымку. Один выстрел отдался в его ушах множеством совершенных им ранее выстрелов. Старик Гобо обмяк в его руках, в последнем хрипе выдыхая ему «убийца». Вздрогнув, Анжольрас разжал пальцы, и бездыханное тело горбуна повалилось в снег. Пистолет с глухим звуком упал рядом.       Анжольрас тяжело дышал, медленно приходя в себя и постепенно осознавая, что он только что совершил. Он обернулся резко, оглядываясь на замершую в страшном молчании толпу позади себя, и похолодел, замечая стоящего чуть поодаль Грантера, смотрящего на него полным невыразимого ужаса взглядом.       И только сейчас Анжольрас вдруг понял, что слышал, как Грантер звал его, слышал, как тот выкрикнул его имя, но осознание этого достигло его лишь сейчас, когда все уже свершилось.       Грантер стоял в нескольких метрах ото всех. Очевидно, он бежал к Анжольрасу в попытке остановить его и не успел, замирая на месте от того жуткого зрелища, которое он не смог предотвратить.       Повинуясь неосознанному порыву, Анжольрас сделал несколько быстрых шагов навстречу Грантеру, по привычке чувствуя в нем собственную надежду на спасение.       Студенты и рабочие перед ним расступились, освобождая ему дорогу. Но Анжольрас так и не подошел к нему, замирая в нескольких шагах от Грантера и опуская протянутую к нему руку, не уверенный имеет ли он вообще право теперь дотрагиваться до него той же самой рукой, которой он только что нажал на курок.       Грантер так и не двинулся с места, продолжая смотреть на него пустым, не верящим взглядом.       – Николас, ты знаешь… Бланш… Она...       Анжольрас хотел сообщить, что она погибла, но его голос оборвался. Он поднял голову вверх, будто сдерживая слезы, хотя ни одна еще так и не скатилась по его бледной щеке.       – Я знаю, – с трудом выдавил из себя Грантер, избавляя его от необходимости продолжить прерванную фразу. – Мне сообщили уже. Антуан… Я... Прости, что меня там не было... Что снова подвел...       Грантер закрыл лицо рукой. Анжольрас смотрел, как его тонкие изломанные пальцы до боли впиваются в кожу его щек, будто в попытке сдержать рвущиеся наружу рыдания.       Грантер плакал. Плакал тем уродливым искренним плачем, от которого разрывалось сердце. А Анжольрас стоял все так же с застывшим пустым лицом и совершенно сухими глазами. Будто у него не было сердца даже проронить слезу. И он лишь стоял и смотрел, как давится собственными рыданиями Грантер.       Анжольрас почти не помнил, как они добрались до дома. Он знал, что именно Грантер в итоге подошел к нему первым, заключая его в свои объятия и говоря ему что-то надломленно. Но Анжольрас не разбирал его слов и весь сжимался от неприятия его прикосновений, не желая, чтобы Грантер пачкал руки о человека, подобного ему.       Все же прав был Бош, который сказал ему когда-то, что отрицание насилия не его стезя. Он убил. И будь ему дан второй шанс, он убил бы снова. И страшный парадокс заключался в том, что он сам же ненавидел себя за это.       И Анжольрас не знал, что ему делать. Он не понимал, не хотел понимать несправедливость этого мира, в котором Бланш была убита тем, к кому всегда была так добра. Он не мог понять, почему добро не вернулось к ней добром, а обратилось страшной трагедией, разрушившей все, к чему она стремилась, и убившей ее саму. И точно так же он никак не мог понять, что должен был сделать он сам. Потому что не сомневаясь в правильности сделанного выбора, он не мог перестать ненавидеть себя, испытывая отвращение к убийству как таковому.       Грантер привел его домой, постоянно говоря ему что-то, всю дорогу шепча ему какие-то пустые слова, которых Анжольрас все равно не слышал. Все было словно в тумане, и словно сквозь какую-то пелену он чувствовал прикосновения Грантера, аккуратно смывающего кровь с его лица, с его рук. Договорившись с хозяйкой, тот согрел для него ванную, словно ребенка, раздевая его и опуская в горячую воду, счищая с него всю грязь, кровь и копоть. И жаль было лишь только, что Грантер не мог точно так же вымыть всю боль, ненависть и отчаяние из его души.       – Смерть. Я прибегнул к тебе, но я тебя ненавижу, – прошептал Анжольрас, уже сидя в чистой одежде на постели, бережно закутанный в одеяло. Грантер, услышавший его шепот, обеспокоенно наклонился к нему, что-то спрашивая. Очевидно, он хотел понять, что означают эти слова. Анжольрас и сам этого не знал, но ему казалось, что он уже произносил эти слова когда-то. Ощущения были болезненными и похожими. И эти слова... Эти слова будто говорил он и одновременно кто-то за него. Они вырывались изнутри. Из прошлого, возможно. Анжольрас не мог понять, но продолжал шептать, словно странное заклинание.       – Любовь... За тобою будущее...       Так считала Бланш. Он и сам верил в это так отчаянно. Но будущее так и не настало. Что получила Бланш за свою любовь? Лишь смерть. И что получил он сам? Страшное возвращение к точке отсчета.       Моргнув, Анжольрас сфокусировал взгляд на Грантере – человеке, которого он любил, человеке, который любил его. Но что толку было от этой любви? Анжольрас когда-то думал, что это чувство будет способно вытеснить ненависть из его души, если придется. Но момент настал, и он выстрелил все равно, и даже полный ужаса и отчаяния крик Грантера не смог его остановить – Анжольрас его просто даже не услышал.       Он когда-то думал, что изменится, но измениться так и не смог... Грантер боялся, что он все вспомнит. Боялся, что прошлое вернется к нему. И Анжольрас понимал, почему. И точно так же он понимал, что прошлое вернулось. Действительно вернулось.       Обрывки страшных воспоминаний вновь нахлынули на него волной. Все те же самые. Кровь, убийства, часы, бегущая секундная стрелка, тяжесть карабина в руке, запах пороха.       – Я приговорил себя, – прошептал он, будучи уверенным, что когда-то уже произносил эти слова. Он должен был умереть. Он знал, что должен был умереть. Осознание этого было в нем так болезненно живо. Не стоило Грантеру так за него бороться, пытаться его исправить, отдавать свою любовь… Не стоило. Ведь в итоге все оказалось бесполезно. Он вернулся к точке отсчета.       И Анжольрас думал о том, а способен ли он в принципе на любовь, на доброту? Ведь будь он способен на подобные чувства, то он бы не выстрелил в старика, ведь так? Но он все еще был уверен, что поступил правильно. И даже сейчас он все еще думал, что выстрелил бы вновь, представься ему второй шанс. Даже если это означало потерять любовь Грантера.       Грантер сидел на корточках перед кроватью, положив ладони ему на колени, и все еще говорил что-то, нервно кусая губы. Анжольрас все так же по-прежнему дистанцировался от обращенных к нему слов. Он лишь смотрел в глаза Грантера, внимательно изучая их, будто видел впервые. Темные, такие странно выразительные. И они блестели сейчас, вновь наполненные слезами и невыразимой болью. И Анжольрасу казалось, что наклонись он к Грантеру чуть ближе, он увидит в них себя, как в темных зеркалах. Но он не хотел. Он боялся это сделать.       Грантер все еще что-то говорил. Он заламывал руки, а затем поднялся с пола и, садясь на постель рядом с ним, несмело протянул ладонь к его лицу, словно превратившемуся в восковую маску. Но Анжольрас отпрянул испуганно, не имея права ни на жалость, ни на сочувствие, ни тем более на любовь. Потому что в очередной раз в нем самом победила ненависть.       – Не трогай меня. Пожалуйста, не надо. Не трогай меня, – судорожно прошептал он, кажется, впервые реагируя на реальность хоть каким-то образом. Грантер тут же одернул руку, отворачиваясь, но Анжольрас успел заметить в его глазах невыразимую боль, которая разрывала сердце и ему самому. Но он не мог поделать с этим ничего.       – Я сегодня буду спать один, – наконец сказал Анжольрас, медленно поднимаясь на ноги и переходя на свою кровать, на которой не ночевал уже, кажется, целую вечность. И Грантер не пытался его остановить. Он лишь потушил свечи, но сам спать так и не лег. Бесшумно пододвинув стул к постели Анжольраса, лежавшего к нему спиной, он просидел так всю ночь, не решаясь оставить его и точно так же не решаясь до него дотронуться.