Новая жизнь

      Грантер сидел в полной темноте, слушая прерывистое дыхание Анжольраса. Тот все еще беспокойно ворочался в постели и продолжал повторять страшные слова про смерть, про приговор, про будущее, от которых Грантера бросало в дрожь.       Мысли в голове путались. Глядя в черную ночь, Грантер будто вновь и вновь переживал события сегодняшнего дня, и грязный снег, будто вновь скользил у него под ногами, и он бежал изо всех сил, пытаясь успеть, кричал, раздирая горло, пытаясь заставить Анжольраса оглянуться, – но все было тщетно. И вновь и вновь он видел перед собой выточенный словно из мрамора профиль, в котором, казалось, воплотилась вся ненависть и вся грозная справедливость этого мира, которую Анжольрас олицетворял и от которой так желал отречься. И как бы Грантер ни любил его, он вынужден был признать, что зрелище это было страшным, и ни за что в жизни он не пожелал бы увидеть вновь эту маску неотвратимого возмездия на его лице. Наверное, именно так выглядел Анжольрас на баррикаде и впервые в жизни Грантер был почти рад, что ее проспал.       И ему было страшно. До сих пор страшно. И он не знал что делать, что он должен сделать и как он может помочь. Если бы только здесь была Бланш… Она бы знала, как помочь. Она всегда знала.       Грантер поднял голову вверх, быстро вытирая вновь подступившие слезы. Пожалуй, для циника он обладал слишком мягким сердцем и не мог сдержать собственных чувств. Смерть Бланш стала трагедией и для него. Возможно, они никогда не были с ней настолько близки, насколько близок был с ней Анжольрас, но Грантер все равно чувствовал невыразимую горечь от ее утраты. В памяти всплывали короткие эпизоды их встреч, их знакомство, его глупая ревность, ее наивная, порой абсурдная, но прекрасная доброта. Доброта, которая ее же и погубила… Чертов старик Гобо. Но виноват ли он? Грантер совершенно не представлял, как этот жалкий старик мог поджечь огромный дом. Он подумал об этом еще на пожаре, когда на его вопрос «что произошло?» кто-то из студентов сказал, что школу поджег Гобо. Но затем он увидел Анжольраса, и старик уже мало занимал его мысли. И Грантер уже почти хотел, чтобы тот и впрямь оказался виновен, потому что мысль о том, что свершившееся правосудие было несправедливым, станет для Анжольраса невыносимой.       Перед глазами Грантера вновь возникло его безжалостно суровое лицо, и он вновь услышал громкий звук выстрела, смешавшийся в его голове с собственным криком. И он вздрогнул, закрывая глаза ладонями, будто это могло избавить его от страшных видений. Грантер не успел. Он снова не успел. Подвел в очередной раз. Ему вспомнился далекий летний день, серьезное лицо Анжольраса и его слова. «Я бы хотел, чтобы ты меня остановил», – говорил он. – «Если потребуется». И, кажется, это был тот самый момент, когда потребовалось. Тот самый момент, когда Грантер нужен был ему больше всего. Но нет. Грантер не смог его остановить. Не успел.       И вроде бы в этом не было его вины. Он действительно был бессилен сделать что-либо, бессилен предотвратить эту трагедию. Но все же сам Грантер никак не мог перестать винить себя в том, что снова опоздал. И пусть он не напивался в каком-нибудь кабаке, он работал, – но сам факт. Он вновь, в очередной раз оказался не способен уберечь Анжольраса, спасти Бланш, может быть даже предотвратить пожар. Судьба будто бы просто посмеялась над ним. Он изменился, он все сделал для того, чтобы измениться, стать достойным, сильным, чтобы уберечь Анжольраса от неверного шага, если потребуется. И что же? Он не смог. Все равно не смог. И это было бы даже смешно, он мог бы цинично посмеяться над иронией своей жалкой судьбы, если бы боль от собственной никчемности и собственного бессилия не разрывала его изнутри и не была столь невыносимой.       Шепот Анжольраса вдруг стал громче и отчетливее, и он резко проснулся, садясь на кровати и тяжело дыша. Грантер тут же подскочил к нему, по привычке приобнимая его за плечи в попытке успокоить. Но тот дернулся, по-прежнему избегая прикосновений, и Грантер безвольно опустил руки.       – Прости.       Анжольрас никак не отреагировал на его слова. Он все еще находился в этой странной пугающей прострации, практически не воспринимая внешний мир. И это сводило Грантера с ума. Анжольрас отказывался разговаривать с ним, не давал прикасаться к себе и сам, кажется, не слышал его слов и будто не ощущал даже его присутствия. И лишь прикосновения заставляли его вздрагивать, то ли от испуга, то ли от неприятия контакта – Грантер все никак не мог понять наверняка.       – Антуан, пожалуйста, не молчи. Поговори со мной. Так тебе будет легче. Правда, – прошептал он, накрывая его руку своей ладонью, и впервые за все это время Анжольрас стерпел его прикосновение. Или, может, просто не заметил. Анжольрас по-прежнему сидел на постели неподвижно, глядя в пустоту. Грантер вновь окликнул его в полголоса, но он даже не повернул головы, будто там, в темноте перед ним все еще разворачивался очередной ночной кошмар или пугающее своей реальностью воспоминание.       И Грантер медленно со все нарастающим ужасом начинал понимать, что причиной этого странного состояния является не только смерть Бланш и совсем не пожар. Эти слова про смерть, про приговор, эти повторяющиеся ночные кошмары… Убийство Гобо будто превратило их все в реальность, становясь страшным звеном, связывающим прошлое, от которого Анжольрас так пытался сбежать, с настоящим.       – Антуан, пожалуйста. Не нужно держать все в себе.       Это молчание, это отсутствие всяких эмоций пугало Грантера, пугало до дрожи. Ему начинало казаться, что Анжольрас медленно сходит с ума прямо на его глазах. А временами ему начинало казаться, что с ума сходит он сам.       – Я знаю, тебе больно. Я представляю. Нет, я не представляю… Но я умоляю тебя, поговори со мной. Не нужно держать все в себе. Пожалуйста, Антуан, – шептал он в отчаянии. И Анжольрас вдруг повернул голову и, кажется, посмотрел на него – Грантер не был в этом уверен, темнота скрывала черты его лица. Но ему все равно казалось, что наконец Анжольрас смотрит на него, вырываясь из мира собственных кошмаров.       Инстинктивно Грантер протянул ладонь к его лицу, дотрагиваясь до пылающей щеки, но в ту же секунду Анжольрас резко отпрянул, вновь отворачиваясь к стене. И к своему ужасу Грантер различил его тихий шепот:       – Оставь. Так надо.       И Грантер одернул руку сам, испуганно отстраняясь.       Он встал с постели, возвращаясь на свой стул. Он давно уже не слышал этих страшных слов, и чувствовал, как от них кровь леденеет в жилах. Грантер мысленно возвращался в прошлое на много-много месяцев назад, когда в бреду, во снах Анжольрас шептал эти слова, и вот они повторялись вновь. Прошлое возвращалось, и Грантер не мог ничего с этим поделать. И никак не мог помочь ему и избавить от этих страшных кошмаров, обратившихся в реальность.       Анжольрас вновь зарылся лицом в подушки, кажется, засыпая. Беспокойно, но все же. Грантер смотрел на него, пытаясь сдержать собственный ужас, подступающий к горлу. За окном медленно поднималось мутное зарево зимнего утра. И он не заметил, как и сам задремал, спасаясь от собственных мыслей тяжелым сном.       Он проснулся в сумерках холодного дня. Грантер с удивлением заметил, что лежит в своей постели, заботливо укутанный в одеяло. И осознание этого наполнило его сердце призрачной надеждой – он не помнил, как Анжольрас переносил его в кровать, но это был он, больше некому. И значит, Анжольрас более-менее пришел в себя.       Грантер посмотрел в сторону его кровати – она была аккуратно застелена. Он обвел взглядом комнату, замечая самого Анжольраса у двери – в пальто и с небольшим саквояжем в руке. Грантер резко сел на постели, удивленно моргая и никак не в силах понять смысл происходящего. Замечая, что он проснулся, Анжольрас застыл в неестественной позе. Он смотрел на Грантера в странном испуге, с выражением искренней досады на лице, будто он хотел уйти незамеченным, но не вышло.       И Грантеру в этот момент показалось, что это все нереально и что сон продолжается. Зачем было Анжольрасу уходить? Зачем в его руке саквояж, будто возвращаться он и не собирался? Происходящее не имело никакого смысла. А если и имело, то Грантер его явно не понимал.       – Антуан? – неуверенно произнес он хриплым ото сна голосом, медленно поднимаясь с кровати, будто неосторожное резкое движение могло спугнуть его собеседника.       Анжольрас отвернул лицо, нервно сглатывая. Несколько секунд прошли в полной тишине. Грантер успел сделать пару неуверенных шагов по направлению к двери, пока не был остановлен словами Анжольраса:       – Я ухожу. Уезжаю. Не важно. Не ищи меня. Живи своей жизнью.       Нет, все же это решительно был сон. Грантер заморгал удивленно, не понимая ничего. Слишком много. Слишком много всего свалилось на него за эти сутки. Смерть Бланш, пожар, убийство Гобо, эта страшная ночь, когда Анжольрас, казалось, почти сходил с ума – и вот теперь он стоит перед ним у двери и говорит, что уходит навсегда. И Грантер не мог в это поверить. Не мог это даже воспринять. Сознание мутнело, он не мог даже пошевелиться и все так же стоял посреди комнаты и смотрел на него не верящим взглядом, пораженный всем ужасом и нелепостью ситуации.       – Ты шутишь? Ты не в себе? – выдавил он. Точно. Не в себе. Анжольрас был не в себе. Смерть Бланш и собственный страшный поступок стали для него слишком сильным ударом. Это помутнение рассудка. Этого стоило ожидать. Это было видно еще вчера. Хотя сейчас Анжольрас совсем не походил на человека, не отдающего отчет собственным действиям. Напротив. Но Грантер все равно уцепился за эту спасительную мысль, списывая его слова и странное поведение на признаки помешательства. Потому что иного объяснения он не видел.       – Все хорошо, Антуан, – попытался успокоить его он, делая еще несколько шагов по направлению к нему. – Поставь сумку на пол. Иди сюда. Все хорошо. Не нужно никуда уходить. Все будет хорошо. Как бы ни было больно, мы переживем это вместе. Я обещаю тебе. Все будет хорошо. Веришь мне?       Грантер уже почти подошел к нему, протянул руку, почти касаясь его плеча. И Анжольрас смотрел на него так странно, с такой болью и ужасом одновременно, будто действительно пытался поверить ему изо всех сил, но не мог.       – Антуан, – вновь прошептал Грантер, касаясь его. И в этот момент Анжольрас резко отпрянул, хватаясь за ручку двери, но по-прежнему глядя Грантеру в лицо. Он был бледен, его глаза лихорадочно блестели, а дыхание вырывалось из его груди нервными хрипами.       – Я ухожу, – повторил он, приоткрывая дверь, но Грантер резко захлопнул ее рукой.       – Прекрати, Антуан. Пожалуйста, отойди от двери, – его тон ужесточился. Грантер все еще надеялся успокоить его словами, но был готов уже применить силу, чтобы удержать его, с каждой секундой все больше уверяя себя в том, что Анжольрас просто не в себе и сам не ведает, что творит.       Но его предположения были опровергнуты в секунду. Анжольрас вдруг поднял на него совершенно ясный незамутненный безумием взгляд и жестко приказал ему:       – Убери руку, Грантер.       И Грантер вздрогнул, чувствуя, как тело вопреки собственной воле подчиняется этому приказу и этому грозному голосу, этому жесткому тону, который он уже почти успел забыть, но который когда-то так часто слышал в кафе «Мюзен».       – Грантер, – повторил Анжольрас, глядя ему прямо в глаза. – Все кончено, Грантер. Я вспомнил. Я вспомнил все.       И в этот момент Грантеру показалось, что земля уходит из-под ног. Что рушится весь мир. Настает день страшного суда. Нет, несомненно, день страшного суда как раз настал для него в эту секунду. На него смотрел Анжольрас. Своим ясным и грозным взглядом. Тот самый Анжольрас из прошлого. Холодный и далекий, и неумолимый в собственной справедливой жестокости. Грантер знал, что бы он ни сказал сейчас в свое оправдание – все будет тщетно. Ничто не способно разжалобить холодное сердце неумолимой справедливости. И будто и не было этих двух лет. Грантер снова сжимался под его грозным взглядом, как когда-то в кафе «Мюзен», не в силах воззвать к его милосердию и чувствам, которым, кажется, не было места в его возвратившемся сознании.       – Нет, этого не может быть… – в отчаянии прошептал он в попытке убедить себя самого в том, что это сон, помешательство, все что угодно, но только не правда.       – Я все вспомнил, – безжалостно повторил Анжольрас.       И ведь это действительно было так. Грантеру вдруг все стало поразительно ясно. Этим объяснялось странное поведение Анжольраса вчера вечером, нежелание и неприятие прикосновений. Они были Анжольрасу противны, ненавистны, как и сам Грантер. Анжольрас все вспомнил, и теперь ненавидит его за этот обман.       И худшие кошмары обернулись явью. И Грантер даже не мог заставить себя поверить в то, что это неправда, в то, что Анжольрас не в себе, – нет. Грантер вдруг поразительно отчетливо понял, что даже знает, когда, в какой момент и почему воспоминания вдруг вернулись к нему. Момент выстрела. Момент убийства старика Гобо. Именно это событие стало поворотной точкой. Оно замкнуло собой цепь между прошлым и настоящим, сплетая их воедино. В памяти Грантера всплыли слова его давнего знакомого-медика, который еще в Париже говорил ему, что воспоминания Анжольраса вернутся, если повторится нечто знакомое, нечто из его прошлого. И оно повторилось. Самое сильное потрясение, пережитое Анжольрасом во время баррикады, эхом прошло сквозь толщу времени в настоящее, возвращая ему утерянные воспоминания. И Анжольрас вспомнил. Он вспомнил все. И худшие опасения Грантера оправдались – Анжольрас ненавидел его. Презирал. Возможно, даже больше, чем прежде. Несомненно, больше, чем прежде. И прощения ему не будет. Никогда.       Но Грантер все равно жалко прошептал «прости», опуская взгляд.       – Я хотел как лучше. Ты же знаешь, – пробормотал он, но Анжольрас молчал.       – Я хотел, как лучше, – повторил Грантер. И он ведь, правда, хотел, как лучше. Неужели, Анжольрас не может этого понять? Не сможет простить его за это? Ведь не могли же эти два года в Лионе исчезнуть бесследно из его сердца. Или могли? Возможно, теперь он вспоминал об этом с отвращением, как этого и боялся когда-то Грантер.       – Я хотел, как лучше, – повторил он в третий раз, и Анжольрас наконец ответил ему.       – Тебе не стоило спасать мне жизнь тогда. В Париже, – холодно сказал он. – Это было самой большой твоей ошибкой.       Грантер буквально задохнулся от ужаса этих слов. Он вновь словно вернулся в прошлое, когда сидя у кровати раненого Анжольраса, он молился, чтобы тот выжил, одновременно понимая, что навлечет на себя его гнев за это спасение. Но это было тогда, много месяцев назад, и Грантер надеялся, что все, что произошло с ним, с ними двумя в этой новой жизни, уже не позволит Анжольрасу ненавидеть его за это. По крайней мере, не за это. Не за собственное спасение. За все, что угодно, но это было слишком. Слишком страшно. Слишком больно. И Грантер почти не мог в это поверить, но все же. Анжольрас ненавидел. Ненавидел его за собственное спасение. Даже сейчас.       – Не ищи меня. Не смей меня искать, – вновь услышал он, возвращаясь в реальность.       – Антуан… – прошептал Грантер, но тут же одернул себя. – Анжольрас, – назвал он имя, которое так давно не произносил. – Анжольрас, я, правда, хотел, как лучше. Прости меня. Дай мне шанс. Я хотел, как лучше…       – Но у тебя не вышло, – жестоко оборвал его тот, и Грантер зажмурился от этого далекого сурового голоса.       Анжольрас открыл дверь, и Грантер уже не пытался его остановить. Не мог, не имел права. Он будто снова стал жалким ничтожным пьяницей, а Анжольрас – холодным и недосягаемым богом, выточенным из мрамора.       – Я люблю тебя, – лишь прошептал Грантер, не в силах даже поднять глаз, и чувствуя, как окончательно сдают нервы.       – Зря, – только и ответил ему Анжольрас. И Грантер вздрогнул, словно от удара, то ли от этих слов, то ли от резкого звука захлопнувшейся за ним двери.       Анжольрас ушел. Навсегда. Полный ненависти и презрения к нему.       Грантер так и остался стоять посреди комнаты, слушая его удаляющиеся шаги. Молясь, чтобы это было сном. Его собственным ночным кошмаром. Помутнением рассудка. Но только не ужасающей правдой.       Но шаги стихли, комната была пуста. А Грантер все стоял, заламывая руки и у него не было сил даже плакать, не было сил и желания даже думать. Вся его жизнь рухнула в одно мгновение. Свершилось то, чего он боялся, кажется, больше всего на свете. Он вспомнил, как буквально пару недель назад он говорил Анжольрасу, что боится, что если поверить в хорошее, оно тут же исчезнет. Так и произошло. Все рухнуло, исчезло, сгорело в одно мгновение. Бланш мертва, их школы больше нет, гамены вновь вернулись на улицы, а Анжольрас ушел и больше не вернется никогда. Потому что он все вспомнил. Потому что он его ненавидит. А этих двух лет в Лионе будто и не было вовсе. И Грантер вновь оказался у точки отсчета. Жалкий и никчемный, не сумевший сохранить то, что было ему дорого. Он не знал, что ему делать. Как жить дальше.       Но ответ пришел сам собой уже через пару минут. Точка отсчета была точкой отсчета. Все вернулось на круги своя, значит, и он должен перестать бороться с судьбой и собственной никчемностью. Не имеет смысла. Он все равно проиграл в очередной раз. И наскоро накидывая на плечи пальто, Грантер выбежал на улицу, направляясь в ближайший кабак, надеясь напиться до потери сознания и забыть об этих двух годах в Лионе самому.       Но ему все равно почему-то казалось, что все это нереально и не может быть. И ему понадобился не один стакан абсента, чтобы наконец весь ужас и отчаяние произошедшего пронзили его насквозь. И только когда он, шатаясь, вернулся домой под утро, и обвел мутным взглядом пустую квартиру, он понял с ужасающей ясностью, что все это не было сном.       Грантер упал на кровать Анжольраса, зарываясь лицом в подушку, все еще хранившую его запах, и уродливо и жалко разрыдался.