Новая жизнь

      Грантер знал, где жила Клодия. Иногда ему случалось провожать девочку до дома, поэтому адрес был ему известен. Он знал, что она – сирота и живет со сварливой теткой, которая никогда не устает напоминать девочке о том, что Клодия должна быть ей благодарна за то, что та дает ей кров и жилье. Впрочем, тетка нещадно нагружала ее домашней работой и по нескольку раз в день пророчила ей будущее «бесчестной женщины, какой была ее мать». Отца Клодия никогда не видела, что неудивительно. Тот либо в принципе не знал о ее существовании, либо не желал знать. Хотя из обрывков рассказов девочки Грантер сделал вывод, что ее тетка все еще мечтала, что тот придет и избавит ее от бремени воспитания чужого ребенка, одновременно уплатив ей кругленькую сумму компенсации за все годы ее «мучений». Но конечно, никто не приходил. Клодия была никому не нужна, а тетка обращалась с ней весьма сурово, и Грантер часто видел на руках девочки следы жесткого ремня, которым ее колотили за то, что она долго задерживалась в школе или не справлялась с непосильной работой.       Анжольрас когда-то упрекнул Грантера в том, что тот не делает ничего, чтобы хоть как-то ей помочь. Но что он мог? Это были их семейные проблемы, а он был никем. Анжольрас с его чертовым идеализмом считал, что из любой ситуации есть выход и помочь можно всегда, но Грантер выхода не видел. Анжольрас предлагал поговорить с теткой Клодии об образовании и о достойном обращении с детьми – весьма прекрасная и невообразимо глупая идея. Грантер помнил, как в шутку ответил ему тогда, что единственный способ помочь Клодии – это притвориться ее отцом и забрать девочку к себе, но бредовость этого варианта также была очевидна. Даже если учесть, что тетка Клодии купилась бы на обман, то это все равно было слишком глупым и безрассудным шагом. Грантер о себе-то не мог позаботиться, не то что о ребенке, тем более, о девочке. И еще неизвестно, с кем Клодии было бы лучше при таком раскладе. Все же она не была сиротой, у нее была семья, а Грантер был ей никем.       Наконец подходя к дому Клодии, Грантер понял, что ему улыбнулась удача: чтобы найти девочку, ему не пришлось расспрашивать о ней у ее сварливой родственницы – Клодия стояла на пороге доходного дома, огромной метлой счищая снег с крыльца.       Грантер окликнул ее. Девочка обернулась и на мгновение замерла в замешательстве, очевидно, вспоминая свой вчерашний испуг. Но сегодня Грантер был уже тем человеком, которого она привыкла в нем видеть. И наконец Клодия улыбнулась ему широко и, кидая метлу, бросилась Грантеру навстречу.       Он подхватил ее под руки, кружа в воздухе, и, слушая ее радостный звонкий смех, смеялся сам. Это был момент какого-то странного всеобъемлющего счастья, когда даже мысли об уходе Анжольраса вдруг пропали из его головы – пропало вообще все, кроме кружащих в воздухе снежинок и радостно смеющейся девочки в его руках.       – Прости меня. Я не хотел тебя испугать вчера, – сказал Грантер, наконец поставив Клодию на землю и опускаясь перед ней на корточки. Девочка замотала головой, смущенно улыбаясь и будто говоря ему "не стоит извинений". Она не сказала ни слова, лишь обняла его за шею в детском порыве искренней нежности, утыкаясь лицом в грубую ткань его пальто.       Грантер, улыбаясь, гладил ее по голове, пока вдруг не почувствовал, что она плачет.       – Клодия, что с тобой? Что случилось? – испуганно спросил он, немного отстраняясь и осторожно вытирая слезинки на ее щеках. Девочка вновь прижалась к нему, словно в поиске помощи и защиты, и прошептала:       – Мне было страшно. Очень страшно. Страшно до сих пор.       И Грантер сам вздрогнул от ее слов. Конечно, ей было страшно – она так много пережила: смерть Бланш, этот ужасный пожар, убийство Гобо – ведь все это происходило на ее глазах.       Грантер судорожно выдохнул, целуя ее волосы.       – Все позади, малышка. Все позади. Теперь все будет хорошо. И у Бланш все хорошо. Ты ведь знаешь, что все хорошие люди попадают в рай? Знаешь ведь? Она там наверху сидит вместе с ангелами на пушистом облаке и смотрит на нас. Видишь эти снежинки? Она передает тебе привет, Клодия. Она нас не забыла. У нее все хорошо. Ее лишь печалит, что ты плачешь. Она бы хотела, чтобы ты улыбнулась. И я бы хотел. Что скажешь, Клодия?       И девочка постаралась улыбнуться. Сквозь слезы, вытирая ладошками мокрые щеки она вымучила улыбку на дрожащих губах. Грантер обнял ее вновь и долго еще шептал ей какие-то ничего не значащие успокаивающие слова, пока наконец она не перестала плакать, отстраняясь от него. Вытирая последние слезы с щек, Клодия вдруг посмотрела на него с какой-то странной решительностью и сказала:       – Это не Гобо. Не Гобо виноват. Там были другие люди. Поль сказал, что он видел чужих людей в школе в тот день.       Грантер судорожно сглотнул. Мысль о том, что не старик был виноват в смерти Бланш, приходила в голову и ему самому, но поверить в нее было страшно. Поверить в нее означало признать, что Анжольрас убил невинного человека. И тем не менее, слова Клодии окончательно убедили его в правильности собственных догадок. Не мог один немощный старик устроить пожар – чисто физически, не мог Гобо причинить вред Бланш, которая всегда защищала его. Студенты говорили о мести, но ни о какой мести здесь и речи не могло быть: ведь даже после того, как Анжольрас выгнал старика из школы, Бланш приютила его у себя. У Гобо не было ни мотива, ни возможностей для совершения этого страшного поступка. Это точно был не он. А теперь еще и Клодия говорила о каких-то странных людях, приходивших в школу в тот день. Карно, остававшийся тогда за главного, ни словом не упомянул о них. И Грантер подумал, что надо будет расспросить студента на эту тему поподробнее. И Поля неплохо было бы найти. Не только за этим. Просто узнать, как мальчик справляется с постигнувшими их всех бедами. И неплохо было бы найти и остальных гаменов.       Но это завтра. Сейчас перед ним мерзла на холоде маленькая Клодия, и Грантер обнял ее, обещая:       – Мы обязательно найдем тех, кто это сделал. Виновные будут наказаны. Все будет хорошо. Веришь мне?       Девочка согласно закивала, обнимая его, кажется, еще крепче. Она успокоилась и больше не плакала, и Грантер вздохнул с облегчением, чувствуя себя почти счастливым.       Грантер отвел Клодию в одно из известных ему кафе, находившихся неподалеку, накормив ужином и сладостями. Она без умолку рассказывала ему какие-то маленькие истории, произошедшие с ней за эти несколько дней, – о котятах, родившихся у соседской кошки, о красивой мадмуазель, которую она видела на площади, о беспорядках в городе, спрашивая их причину, мечтала о наступающем через неделю Рождестве, потому что дети не могут не мечтать, пусть даже Грантер и сомневался, что тетка Клодии собирается устраивать для нее настоящий праздник.       Грантер слушал ее, улыбаясь, отвечал на ее детские вопросы, порой ставящие его в тупик. Он смотрел, как Клодия неловко пачкает пальцы в сладком креме эклеров и спросил ее без всякой задней мысли, просто чтобы поддержать разговор:       – Ты уже придумала, какое желание загадаешь на Рождество?       Девочка посмотрела на него почти испуганно, смущенно кивнула и опустила глаза в тарелку, продолжая молча доедать свое пирожное. И Грантер понял, что выпытывать и дальше ее рождественское желание не стоит.       Впрочем, Клодия сказала ему сама. Было уже совсем темно, когда Грантер медленно вел ее по заснеженным улицам к дому. Она держала его за руку, он рассказывал ей что-то веселое, и Клодия смеялась. Но его история закончилась, ее смех утих, и через несколько шагов по грязному снегу, через несколько коротких секунд тишины девочка вдруг сказала:       – Мое желание на Рождество – это чтобы ты никогда не уходил.       Грантеру показалось, что ему вдруг стало нечем дышать. Настолько больно эти слова прошлись по его нервам. Настолько он был вдруг невероятно польщен и благодарен Клодии за них. И настолько же одновременно несчастен и потерян, чувствуя, что совсем не достоин подобной любви, так как не смог и не сможет оправдать ее ожиданий. Он бросил ее в одиночестве со всеми ее страхами, и сейчас темная улица заканчивалась за поворотом, и он вынужден будет бросить Клодию вновь, одну, в нелюбимом ею доме.       – Ты ведь не забудешь меня? Придешь снова? – спросила она робко, вырывая его из собственных судорожных мыслей.       – Конечно, приду, Клодия, – ответил ей Грантер, слабо улыбаясь.       – Я боялась, что раз школы больше нет, то и ты больше не придешь. И мы не увидимся больше. Очень боялась.       – Я никогда тебя не оставлю, – зачем-то пообещал он ей, хотя сам не верил в собственные слова. Ведь он ее оставил. И ведь и Анжольрасу он обещал подобное, никогда его не оставлять. Но его не было рядом, когда он в нем нуждался. И сейчас Анжольрас был где-то далеко, один и пусть даже это был его собственный выбор, Грантер не мог избавиться от ощущения, что его обещания всегда обращаются пустыми словами.       – Я бы хотела, чтобы мой рара был таким, как ты... – прошептала она вдруг и тут же отпустила его руку. Они почти пришли, ее дом уже возвышался перед ними, и Клодия, улыбнувшись, помахала Грантеру на прощание и побежала к крыльцу. Он остановился поодаль, наблюдая, как она бежит по двору. И в этот момент дверь дома резко распахнулась, и на пороге появилась грузная фигура немолодой женщины, сурово окликнувшей девочку. Клодия замерла перед ней, виновато опуская глаза.       – И где ты шлялась весь вечер, позволь поинтересоваться?       И прежде, чем девочка успела ответить, женщина отвесила ей тяжелую пощечину, и Грантер вздрогнул от звука удара, зажмуриваясь, будто ударили его. Но что он мог сделать? Это женщина была сестрой матери Клодии, а он – никем. Ему стоило тут же уйти, оставляя семейные разборки. Но он почему-то не мог.       – Весь вечер тебя не было! Весь двор в снегу! С ужином мне пришлось справляться самой! Ты даже метлу не удосужилась занести в дом, убегая бездельничать! Я долго терпела твои выходки! Сегодня и завтра остаешься без ужина! И ночевать будешь в чулане!       Клодия залепетала что-то, извиняясь и умоляя не запирать ее на ночь в холодном и страшном чулане, но женщина продолжала неумолимо выкрикивать новые угрозы, ругательства и оскорбления. Она замахнулась для очередного удара, и Клодия лишь в страхе зажмурила глаза, давно научившись не противиться ее воле, и Грантер наконец не выдержал. Он знал, что ему не стоит вмешиваться, что он не в силах сделать ничего и что его вмешательство лишь усугубит наказание Клодии, как только он уйдет, но он почему-то все равно не смог смолчать. Не смог сдержаться в эту секунду и крикнул замахнувшейся для удара женщине:       – Не смейте! Не трогайте ее!       Та опустила руку, скорее, от удивления и смерила его презрительным взглядом.       – Кто Вы такой, месье? Откуда Вы взялись, чтобы указывать мне, что делать с моим ребенком?       И ее вопрос был вполне справедливым, и Грантер уже пожалел, что вмешался в эту отвратительную, но неизбежную сцену. Но Клодия вдруг соскочила с крыльца и побежала к нему, испуганно цепляясь за его пальто, хватаясь за его руки, будто он действительно мог ее защитить. Она действительно верила в то, что он сможет ее защитить. Верила в него даже тогда, когда сам он не верил. И Грантер не мог ее подвести. Не мог оставить ее. Просто не мог.       Наверное, он и сам не отдавал себе до конца отчета в том, что говорит. В его голове не было никакого плана действий. Он совсем не знал, что ему делать и как выпутаться из этой ситуации. И поэтому слова, слетевшие уже в следующую секунду с его губ и тот уверенный голос, которым они были сказаны, стали неожиданностью для него самого.       Он положил руку Клодии на голову, посмотрел на женщину ровным кристально честным взглядом и сказал:       – Я ее отец.       Почему-то ему показалось, что в эту секунду ему поверила даже Клодия. Он сам себе поверил. И, наверное, не поверить ему было нельзя – Клодия так доверчиво искала у него защиты, а он прижимал ее к себе, и между ними будто и впрямь чувствовалось какое-то родство.       И ее тетка поверила. Кажется, поверила. Было ли дело в его собственной напускной уверенности, было ли дело в Клодии, подбежавшей к нему в эту секунду, или же просто сама женщина слишком давно мечтала от нее избавиться и ее останавливал лишь мнимый христианский долг, но она поверила. Грантер видел, как вытянулось ее лицо, и несколько секунд она молчала, внимательно изучая новоявленного «отца» пристальным взглядом, будто оценивая, какую сумму у него можно выбить за ребенка так, чтобы не продешевить и одновременно не спугнуть его совсем.       – Явился, значит… – наконец медленно протянула она. – Свел в могилу мою сестру, восемь лет не вспоминал о своем ребенке, а теперь явился! И смеешь указывать мне, как ее воспитывать!       – Я пришел, чтобы ее забрать, – ответил ей Грантер, не переставая удивляться жесткости собственного голоса.       – Я содержала ее восемь лет. Время платить по счетам, месье. Тем более, лишь так я смогу убедиться, что у Вам имеются необходимые средства для того, чтобы обеспечить достойное существование этому ребенку…       И прежде чем та успела выдать ему порцию новых обвинений, Грантер перебил ее, спрашивая:       – Сколько? Сколько Вы хотите за свою «доброту»?       Возможно, если бы в этот момент женщина начала отпираться и говорить, что никакие деньги ей не нужны, что она ему не доверяет, потому что он всего лишь какой-то странный проходимец, которого она видит впервые в жизни, то Грантер бы уступил и оставил Клодию ей. Он был не уверен. До сих пор не уверен в том, что поступает правильно. Но его сомнения растворились в ту же секунду, как только женщина без промедления озвучила сумму:       – Пять тысяч франков.       Ответ был у нее уже заготовлен. Это было очевидно. В лучшем случае она просчитала все тогда, когда увидела явившегося за Клодией «отца», в худшем – просчитывала всю жизнь. И больше Грантер не сомневался.       – Помогите Клодии собрать вещи. Я вернусь за ней через час. С деньгами, – уверенно сказал он, затем обращаясь уже к самой Клодии:       – Подожди меня, малышка. Я вернусь. И заберу тебя отсюда. Ты этого хочешь?       – Хочу, – ответила она, медленно подчиняясь ему и разжимая пальцы, кажется, намертво вцепившиеся в его ладонь.       – Я вернусь через час, – вновь повторил Грантер, проводя рукой по голове Клодии, но при этом глядя на ее тетку. В обрюзгшем лице женщины ирония смешивалась с недоумением. Возможно, она думала, что он лжет и подобных денег у него нет, но одновременно все равно надеялась, что он заплатит ей сполна. И Грантер готов был заплатить. И эти деньги у него были. И он поспешил к собственному дому, чтобы затем вернуться туда уже вместе с Клодией.       Пять тысяч франков были большой суммой. Но у Грантера они имелись, даже больше, чем пять тысяч франков. Не у самого Грантера, конечно. Это были деньги Анжольраса, которые тот откладывал в бюджет школы. Но школы больше не существовало, Грантер не думал, что Анжольрас вернется за деньгами, что Анжольрас вернется вообще хоть за чем-нибудь. Между тем Клодии надо было помочь. Давно надо было помочь. И пусть Грантеру до сих пор казалось, что он совершает несусветную глупость и берет на себя роль отца девочки, на которую совсем не подходит, иного выхода он не видел. И даже он, пожалуй, не был настолько пропащим человеком, чтобы с ним Клодии оказалось хуже, чем с женщиной, которая так легко сейчас практически продала ее за пять тысяч франков первому встречному проходимцу, назвавшемуся ее отцом.       И Грантер сделал это. Будто даже вопреки собственному пессимизму, который он всегда гордо именовал здравым смыслом. Грантер принимал решение, на которое был на самом деле не способен. Брал на себя ответственность, к которой совсем не был готов. И, тем не менее, он вернулся, передавая женщине деньги, и ушел, сжимая в своей руке маленькую ладонь Клодии и закидывая на плечо небольшой мешок с ее вещами.       И Грантеру было и радостно, и страшно в этот момент. Он видел улыбку Клодии, видел, как она была счастлива, что уходит из ненавистного ей дома вместе с ним, и он хотел сделать для нее все, но так боялся вновь подвести и понять, что и эта задача оказалась ему не под силу.       И тем не менее, они шли вперед. Клодия смеялась и щебетала ему что-то, и мысли Грантера немного растворялись в нежном звуке ее детского голоса. И они продолжали идти по зимним улицам, снег все так же падал на землю, и они шли к дому. К их общему дому.       Грантер все еще боялся, и ему казалось, что каждый шаг для него сейчас – это шаг в бездну, шаг в неизвестность. Но в то же время повернуть назад он не мог и даже не думал об этом. Клодия была рядом с ним, она держалась за него, и он должен был справиться. Даже вопреки себе самому.