Новая жизнь

      Вопреки собственным опасениям, Грантер справился с так неожиданно возложенной на него ролью вынужденного отца. Сначала все это казалось ему странным и непривычным, и, несмотря на то, что они с Клодией всегда были весьма близки, первые дни совместной жизни они оба чувствовали себя весьма неуютно, непривыкшие к тому, насколько вдруг все изменилось, и вынужденные приспосабливаться к друг другу уже совершенно в других условиях. Впрочем, вскоре все встало на свои места и неловкость, возникшая было между ними сперва, была вытеснена повседневной рутиной. Грантер возобновил работу и днем уходил выполнять заказы, Клодия оставалась дома, читая и занимаясь какими-то своими детскими делами. С самого раннего возраста привыкшая выполнять работу по хозяйству, Клодия продолжала заниматься посильными домашними делами, правда, скорее, из желания сделать приятное Грантеру и стремясь облегчить ему жизнь, чем непосредственно по его просьбе. Впрочем, Грантер должен был признать, что с появлением Клодии в квартире стало гораздо уютнее – всегда чисто, все вещи были сложены аккуратно, и об оторванных пуговицах он больше не беспокоился. Хотя, конечно, главное заключалось не в этом. Гнетущая пустота в квартире после ухода Анжольраса была заполнена радостным детским смехом и светлым присутствием Клодии. Рядом с забытыми им вещами начали появляться новые детские вещи – поверх его сорочек лежали кружевные блузы, юбки и платья, на оборотной стороне его бумаг появлялись детские рисунки, а его книги служили подставками для фарфоровых кукол. И постепенно Грантер начинал ощущать, что жизнь обретает новый смысл.       Так проходили дни. Грантер предпринял было попытку провести собственное расследование обстоятельств пожара, но оно окончилось ничем. Как и говорила Клодия, Поль действительно видел в тот день в школе посторонних, но мельком, и этот факт никак не мог прояснить ситуацию. Грантер попытался найти Карно и еще нескольких студентов, бывших в школе на момент пожара, но те будто сквозь землю провалились. Карно съехал со своей квартиры, и даже студенты, общавшиеся с ним, не знали куда.       Но потерпев неудачу в этом деле, Грантер взялся за нечто более важное. Как бы то ни было, пожар был делом прошлого и, даже докопавшись до правды, он бы не смог воскресить Бланш, остановить выстрел и вернуть Анжольраса. Но было то, что он действительно мог изменить. Были те, кому он действительно мог помочь. И вместе с Клодией Грантер занялся поисками остальных гаменов. И, в конце концов, фактически взял на себя ту роль, которую когда-то исполняла Бланш: Грантер занимался с ними несколько раз в неделю, подкармливал, когда те в этом нуждались. И будто какой-то магический круг замкнулся и начался вновь, с самого нуля, с самого начала. И если бы истории суждено было повториться, то стоило ожидать и волшебного прихода Анжольраса однажды – но в один момент Грантер поймал себя на мысли, что больше не верит в то, что Анжольрас вернется. И он, наверное, сам боялся признаться себе в этом, боялся окончательно потерять надежду и так и не смирился бы с этой мыслью, если бы однажды Клодия, движимая детским любопытством, не спросила его:       – А где месье Анжольрас?       Грантер улыбнулся. Она все еще называла его месье, и это звучало так странно и так невообразимо далеко. Ему казалось, что с момента ухода Анжольраса прошла целая вечность, но на самом деле лишь несколько недель.       И Грантер ответил ей что-то нейтральное о том, что он уехал, что у него появились другие дела, но Клодия не отставала:       – Когда он вернется?       Грантер помедлил с ответом, проводя деревянным гребнем по ее волосам.       – Боюсь, что никогда, – сказал он после некоторого молчания.       И отчаянная безысходность собственных слов больно отозвалась в его сердце. До этого момента он, кажется, все еще надеялся, все еще верил… А теперь верить перестал. Клодия обернулась к нему, внимательно вглядываясь в его лицо. Грантер старался не показывать ей ни своей тоски по Анжольрасу, ни собственной меланхолии, когда та вдруг нападала на него. Он стремился сделать окружающую действительность как можно более радостной и беззаботной для Клодии, не омрачая ее собственным унынием или дурным настроением. И сейчас он попытался улыбнуться ей, но, кажется, не смог обмануть. Клодия смотрела на него внимательно-внимательно, ясным пронизывающим взглядом, и, аккуратно положив ладонь ему на щеку, спросила:       – Ты скучаешь по нему?       И Грантер не смог ей соврать.       – Очень скучаю, – ответил он.       Она обняла его, и ему стало как будто легче. Но, несмотря на то, что его жизнь была наполнена различными делами до отказа, несмотря на то, что рядом с ним была Клодия и другие гамены, которым он отдавал всю свою любовь, Грантер все равно не переставал ощущать в душе щемящую тоску по Анжольрасу и неясную тревогу за его судьбу, усугубляемую неизвестностью.       И временами это становилось невыносимо, и даже присутствие Клодии не спасало. И Грантер отмечал Рождество вместе с гаменами, они вместе наряжали елку и дарили друг другу подарки, он смеялся вместе с детьми, играл с ними в игры и был счастлив, но стоило тем разойтись и стоило Клодии пожелать ему спокойной ночи и завернуться в одеяло на своей кровати, кровати, на которой раньше спал Анжольрас, как тоска овладела Грантером вновь. Он вспомнил, как еще буквально несколько недель назад они с Анжольрасом планировали то, как отметят Рождество. Все вместе. Но этому не суждено было сбыться. Анжольрас отмечал Рождество где-то далеко, не здесь – и Грантер надеялся, что, по крайней мере, не один, а со своей семьей.       Но веру в его возвращение он потерял. Окончательно. Слишком упрям был Анжольрас, слишком непреклонен и безгрешен сам, чтобы дать ему право на ошибку, что попытаться понять его чувства и поставить себя в его положение. И Грантер смирился со своей судьбой, в который раз уже пытаясь начать новую жизнь, теперь уже без него, но с Клодией и другими детьми.       Однако стоило ему потерять надежду, как та зажглась в нем вновь совершенно неожиданно и благодаря все тем же гаменам. Анжольраса нашел Поль. Грантер сомневался, что это произошло случайно. Ему почему-то казалось, что дети, прекрасно знавшие город и его жителей, намеренно искали его с подачи Клодии. И он сам не знал, радоваться ему или придаваться отчаянию с новой силой, когда в один день Поль подошел к нему со словами:       – Я нашел месье Анжольраса.       «Он остался в Лионе?» – с удивлением подумал Грантер, впрочем, тут же решив, что это не столь важно.       Рядом с Полем стояла Клодия, и Грантер видел, как дети смотрят на него внимательно, очевидно, ожидая вспышки радости на его лице, а он не знал, радоваться ему или убиваться в который раз по призракам прошлого, которых они невольно разбудили в его душе. Ведь проблема была не в том, чтобы найти Анжольраса, а в том, чтобы заставить его простить. Но на это был не способен никто.       Впрочем, Грантеру не хотелось разочаровывать детей, настолько старавшихся сделать ему приятное, поэтому он улыбнулся Полю в ответ и потрепал его по голове, спрашивая шутливо:       – Месье Анжольрас был рад тебя видеть?       Мальчик гордо сообщил:       – Я не попадался ему на глаза. Он не знает.       – У него все хорошо? – спросил Грантер, стараясь, чтобы голос не дрогнул на этом вопросе, потому что он боялся. Действительно боялся за Анжольраса с его абсурдным самобичеванием, отчаянным максимализмом и глупыми идеями искупления. Но Поль его видел, сейчас рассеянно пожимал плечами и не сообщал никаких дурных вестей, а значит, с Анжольрасом все было в порядке.       Грантер не успел задать следующий вопрос – гамен вдруг скороговоркой выдал ему адрес. И Грантер, еще не будучи уверенным, что ему стоит идти по нему, запомнил его мгновенно и при всем желании уже не смог выкинуть этот адрес из своей головы. И, таким образом, вопрос встречи с Анжольрасом теперь оставался лишь делом времени. Грантер противился собственному навязчивому желанию увидеть его хотя бы краем глаза, хоть издалека, убедиться, что у него все хорошо, но его силы воли хватило ненадолго. Прошло всего три дня, и он отправился по адресу, указанному Полем.       Но в тот день Грантер Анжольраса не увидел. Не увидел он его и на следующий день. Грантер продолжал ходить к указанному дому в течение недели, он стоял в тени переулков, разглядывая старый подъезд, но Анжольрас так и не появился на его пороге.       И иногда Грантеру начинало казаться, что Поль ошибся, что Анжольрас все же в Париже, потому что так и должно быть – в Лионе ему делать нечего. Иногда ему вспоминались страшные слова «я приговорил» себя, но об этом Грантер не хотел даже думать и вновь начинал верить в то, что гамен ошибиться не мог.       И, тем не менее, прошла уже неделя, а Анжольраса он так и не увидел. Правда, ждал Грантер каждый раз недолго. Стоял от силы полчаса и уходил, не в состоянии побороть собственный страх, странный трепет от осознания возможности увидеть его вновь. Но в то же время он не мог и перестать приходить вообще – потому что день ото дня какая-то неумолимая призрачная надежда, непреодолимая сила притяжения вновь и вновь приводила его к этому месту, к месту, где, по словам Поля, жил Анжольрас. И хотя бы несколько минут, но Грантер стоял там и смотрел на чужую дверь.       Так прошло несколько недель, и лишь в конце января он наконец увидел Анжольраса. Поль оказался прав, тот действительно не уехал в Париж, он жил здесь. И сейчас он вдруг вышел из-за угла соседнего здания, как всегда в расстегнутом пальто, потому что спешил, одеваясь, с какими-то бумагами под мышкой. И Грантер почувствовал, как его сердце, кажется, остановилось в эту секунду, и он прижался спиной к холодной стене, скрываясь в тени переулка, но продолжая наблюдать.       Анжольрас не изменился. Хотя почему он должен был измениться? С момента его ухода прошло от силы два месяца, но Грантеру все равно казалось, что он не видел его целую вечность. И он, не отрываясь, следил взглядом за его стройной высокой фигурой, разглядывал черты его лица, насколько это было возможно издалека в тусклом свете фонарей. Анжольрас был чем-то недоволен, его брови были нахмурены, а губы плотно сжаты в линию. Замирая и стараясь никоим образом не обнаружить себя, Грантер следил за тем, как Анжольрас подошел к своему дому и вдруг остановился на несколько секунд, напряженно оглядываясь, будто высматривая кого-то. И измученный бесплотными надеждами, Грантер вдруг почему-то подумал, что Анжольрас каким-то волшебным образом почувствовал его присутствие. И на секунду в его голове мелькнула мысль выйти из своего укрытия, но он тут же отбросил эту глупую идею. Анжольрас его ненавидит, он его не простил. Если бы простил, то пришел бы за ним сам – благо адрес Грантера был ему известен. Но нет, Анжольрас скрывался от него в другом конце Лиона. Анжольрас совсем его не ждал…       Точнее, ждал не его. В этом Грантер убедился уже через несколько минут. Когда дверь за Анжольрасом захлопнулась, Грантер, переполняемый чувствами, стоял в своем укрытии еще какое-то время, и только он собрался уходить, как вдалеке замаячила одинокая фигура человека, почему-то показавшегося ему отдаленно знакомым. Фонарь осветил черты торопливо идущего по грязному снегу незнакомца, и Грантер узнал его мгновенно – это был Ле Руа. Он напряженно оглядывался по сторонам и наконец скрылся за дверью того же дома, в котором жил Анжольрас.       Грантер сглотнул, нервно сжимая пальцы в кулаки разжимая их снова. Приход Ле Руа мог означать только одно – Анжольрас вновь вернулся к своим революционным идеям. И вроде бы, все было логично: он снова стал самим собой, а все мысли Анжольраса, которого Грантер когда-то знал, занимала революция. Пожалуй, его возвращение к этим идеям было неизбежно… Но все же. Все же! Грантер не мог поверить. Он был поражен, искренне поражен и не понимал, как Анжольрас, убежденный когда-то в превосходство идей Бланш над кровавой риторикой Боша, мог вновь ввязаться в революционную деятельность. Будто вся их жизнь, эта идея со школой и с гаменами была лишь сном, иллюзией Грантера, а Анжольрас в нее не верил никогда. Потому что он был революционером, воплощением борьбы и его судьба была в том, чтобы поднять знамя кровавой свободы над ожесточенным полем битвы, как это и предсказывал когда-то Ле Руа. Грантер смеялся тогда над поэтом, верил в лучшее, как всегда этого хотел Анжольрас. Но в итоге, Грантер проиграл. И прав оказался Ле Руа.       «В революции вся его жизнь. Опомнись, Грантер. Рано или поздно он поймет это. Ты рискуешь навлечь на себя его ненависть», – говорил ему поэт, но он не прислушался. Анжольрас, наверное, и правда, считал его обман попыткой сбить себя с истинного пути, с пути, который он сам избрал для себя, пути мученика свободы. Грантер вдруг вспомнил, как боялся этого когда-то, когда Анжольрас вдруг пообещал ему отказаться от революции взамен на мнимое прощение. Он почти забыл об этом, но эти воспоминания возникли в его голове вновь, наполняя его страхом, отчаянием и отвращением к самому себе. И в то же время он не представлял, как должен был поступить и мог ли он поступить иначе. Ведь не мог. Он бы не смог поступить по-другому, не соврать тогда. Просто не смог. Он бы хотел, чтобы Анжольрас понял его, его мысли и чувства в тот момент и простил. Но Анжольрас был непреклонен. И эта чертова человечность испарилась в нем за одно мгновение вместе с вернувшимися воспоминаниями. Прав был Ле Руа. Анжольрасу сострадание и мягкость были в принципе чужды. «Прекрасный мрамор», – сказал о нем когда-то сам же Грантер, и это сравнение было до обидного точным. И надежд разжалобить его или воззвать к его чувствам не было совсем.       Грантер вздрогнул, когда входная дверь дома Анжольраса вдруг отворилась. Перед его глазами вновь возник Ле Руа, торопливо спускающийся с крыльца. И Грантер медленно вышел из своего укрытия и пошел за ним.       Он вдруг понял, что не сможет отпустить поэта, не поговорив с ним. Грантер не представлял, о чем будет этот разговор, не знал, что спросит у него и как объяснит их ссору с Анжольрасом. Он не уверен был, что Ле Руа вообще стоит знать о том, что он скрывался здесь, наблюдая за его домом. Но в этот момент Грантеру катастрофически нужно было чье-то сочувствие и понимание, может быть, просто возможность поговорить, если не с самим Анжольрасом, то хотя бы о нем. А Ле Руа понимал его ситуацию, как никто другой. А, возможно, Грантер просто все еще надеялся, что Анжольрас все же не связан с революционерами, и хотел, чтобы поэт развеял его тревожные домыслы.       Как бы то ни было, убедившись, что входная дверь закрыта, Грантер осторожно направился вслед за поэтом, настигая того через несколько переулков. Окликнуть Ле Руа он решился, лишь оказавшись вне поля видимости из окон дома, в котором жил Анжольрас.       Поэт вздрогнул от неожиданности, услышав свое имя, и резко обернулся. Вначале его лицо озарила счастливая улыбка радости от встречи со старым приятелем, но уже в следующую секунду она превратилась в жалкую гримасу сочувствия и сожаления.       И они оба понимали, что без предисловия можно обойтись. Они обошлись даже без приветствия. Грантер помялся немного и без лишних слов задал интересующий его вопрос:       – Он вернулся к вам?       Ле Руа виновато кивнул, будто на нем лежала вина за то, что Анжольрас вернулся. И Грантер усмехнулся горько, потому что, конечно, виноват в этом был кто угодно, но не Ле Руа.       – У него все хорошо?       И точно так же как и Поль, поэт лишь неопределенно пожал плечами в ответ на его вопрос и опустил взгляд. Грантер видел, что его расспросы, весь этот диалог его тяготят. Возможно, Ле Руа спешил куда-то, возможно, не должен был разглашать информацию о членах их сообщества посторонним, возможно, просто испытывал к нему непреодолимую жалость, что было вероятнее всего.       – Прости, – вдруг сказал Ле Руа, подтверждая его мысли и будто извиняясь за собственное нежелание разговаривать с Грантером и дальше.       – Ничего. Рад был встрече. Ты оказался прав, – вымученно улыбнулся тот, протягивая поэту руку. Ле Руа колебался секунду, но затем все же пожал ее.       – Мне жаль, что я оказался прав. Что все так вышло, – прошептал он, все еще не поднимая взгляд. Грантер не ответил ему ничего.       – Мне нужно спешить. Я… Мне бы хотелось, чтобы у тебя все было хорошо, – наконец сказал он, прощаясь.       – И я того же тебе желаю, Огюст, – ответил ему Грантер, неожиданно для самого себя называя того по имени. Ле Руа вновь улыбнулся ему. Вновь будто бы виновато и страшно болезненно и, развернувшись, поспешил прочь, больше не говоря ни слова и не оглядываясь.       Грантер сунул руки в карманы пальто и медленно побрел домой. Теперь сомнений у него больше не оставалось, и призрачная надежда погасла вновь. Анжольрас не вернется никогда. Это было совершенно ясно. И Грантер знал, что завтра он и сам больше не придет к его дому, чтобы увидеть его вновь. Хватит. Все было кончено. У Анжольраса была его революция. У него самого – Клодия и другие гамены. Он ведь сам говорил, что нет смысла цепляться за прошлое, тем более что, кажется, оно существовало лишь для него, а для Анжольраса исчезло бесследно. И, несмотря на всю свою любовь к нему, Грантер был вынужден признать собственное бессилие что-либо изменить на этот раз. Он мог бороться с судьбой, с мирозданием, с Бошем, с чем угодно, с кем угодно, но не с Анжольрасом. И перед его ненавистью Грантер готов был отступить вместе со всей своей любовью.       И поэтому он медленно плелся по темным улицам прочь от его дома, зная, что больше никогда не придет сюда вновь.