Новая жизнь

      Встреча с Грантером произвела на Ле Руа сильное впечатление. Конечно, он знал, какими несчастьями обернется план Боша, но одно дело знать о них в теории и совсем другое видеть изломанную по твоей вине судьбу человека собственными глазами. И это Ле Руа еще не был на самом пожаре, не видел всего этого ужаса воочию... Но его воображение само рисовало ему страшные картины выжженного пепелища, на которое он побоялся прийти, которое всегда обходил стороной. Но он все равно видел всполохи огня в собственных кошмарах, видел их отблеск в холодном безжизненном лице Анжольраса, увидел весь ужас сотворенного ими с Бошем в глазах Грантера. И Ле Руа никак не мог перестать себя ненавидеть, потому что знал, что у него была возможность все это предотвратить. Но он этого не сделал. И не уверен был, что сделал бы, будь ему предоставлен второй шанс.       Бошу нужен был Анжольрас и те студенты, которые ушли за ним. Положение в городе обострялось, любая стачка могла вылиться в масштабный протест, и революцию ждали уже давно с минуты на минуту. Нужны были люди, и нужен был Анжольрас, способный объединить их и вести за собой. Харизматичный лидер, картинка, за которой все пойдут, красивый юноша, казавшийся воплощением чистоты и благородства, светлого будущего и свободы. И ради того, чтобы заполучить этот символ борьбы и победы одновременно, Бош и его сподвижники пошли на неоправданно жестокие меры.       Бош всегда считал появление этого странного горбуна в школе Анжольраса счастливым провидением. Каждый раз, когда Карно, шпионивший за школой, докладывал ему о проделках этого старика и о резкой реакции Анжольраса на них, он был весьма доволен. Анжольрас ненавидел этого незваного гостя, испытывал к нему неосознанное отторжение, и именно на этом чувстве Бош и рассчитывал сыграть в дальнейшем, противопоставляя эту низменную неприязнь той самой глупой браваде человеколюбия и милосердия, которой Анжольрас, по его мнению, пытался подавить собственное естество. Бош был уверен, что тот был по природе воином, а не миротворцем, и намеревался доказать это ему самому.       Первая попытка провалилась. Подстроенный Карно инцидент с веревкой, подпиленной заранее, не дал желаемых результатов. Несчастного случая удалось избежать, и гнев Анжольраса, который, как и ожидалось, был обращен против старика, попавшего под подозрениея, был не столь сокрушителен – старик просто был вышвырнут из школы.       В тот момент казалось, что их дело проиграно, но положение спасло то, что злополучный горбун не затерялся в трущобах Лиона, а нашел приют у той самой подруги Анжольраса по имени Бланш, которая, по убеждению Боша, и являлась главной виновницей изменений в его взглядах. И было решено стрелять сразу по двум мишеням. И на этот удар оказался более точным и жестоким.       Скрупулезно выбирался день, когда Анжольраса не будет в школе, но когда в школе точно будет Бланш, оставленная наедине с доверенными Бошу людьми. Предполагалось, что в нее выстрелит Карно, а затем он и его сообщники подожгут здание, выдавая все это за несчастный случай. Но в самый последний момент Карно отказался стрелять. И поэтому в тот день прийти в школу с этой целью пришлось самому Бошу и нескольким доверенным ему людям. Кто в итоге стрелял в Бланш Ле Руа не знал и знать не хотел. Карно же в свою очередь позаботился о том, чтобы устроить пожар и одновременно о том, чтобы спасти всех детей. Вся ситуация была представлена ослепленному горем и яростью Анжольрасу в нужном свете. Заранее подговоренные рабочие выманили старика из квартиры Бланш и притащили его на пепелище. Как и ожидалось, Анжольрас, недолго думая, спустил курок. Правда, его возвращение к ним для Ле Руа все же было неожиданностью. Бош в этом практически не сомневался, он считал, что главная преграда в Бланш и в самом Анжольрасе, а эти преграды он сломил. Но Ле Руа знал, что есть еще Грантер, который может и должен его остановить. Бош Грантера недооценивал, а сам Ле Руа благоразумно молчал, зная, что лишь его молчание может сохранить тому жизнь. Он хотел верить, что Грантер не отпустит Анжольраса, вновь вернет ему веру в себя, в эти идеи... Да, он сам предсказывал ему неудачу когда-то, говорил, что Анжольраса не изменить и он все равно вернется к революции. Но Ле Руа так хотелось верить, что он ошибался, и удача Грантера дала бы надежду и ему самому...       Но Анжольрас пришел. Он все же вернулся к ним. Ле Руа прекрасно помнил тот день, помнил его лицо, его совершенно страшный своей безжизненностью взгляд.       – Нет ничего важнее борьбы за республику. Она невозможна без жертв. Невозможна без крови. Должны быть те, кто разверзнут ад на земле, чтобы принять наказание и спуститься под тяжестью собственных грехов в преисподнюю, освобождая дорогу перед теми, кому больше не придется убивать, – говорил Анжольрас, обводя их всех потухшим взглядом. Бош улыбнулся ему, пожал ему руку и вновь принял в свои ряды. А Ле Руа тогда впервые подумал о том, что Анжольрас пришел к ним вовсе не сражаться, – он пришел умирать.       А теперь Ле Руа встретил еще и Грантера. Он не знал, что произошло между ними двумя, но очевидно было, что страдают они оба и оба не могут преодолеть тот барьер, который разделяет их теперь. И всему виной был устроенный Бошем поджог. Поджог, который Ле Руа мог предотвратить, поджог, про который он знал и про который мог сообщить Грантеру. Но он этого не сделал, потому что это бы означало расстроить планы Боша, подвести его, предать. И, кажется, не было для него в мире страшнее преступления. И ради него он и шел на самые мерзкие, самые страшные поступки.       – Я не держу тебя, Огюст, – сказал ему Бош за несколько дней до пожара, когда нервы у Ле Руа совсем сдали, а муки собственной совести стали невыносимы. – Уходи, если хочешь. Если считаешь это правильным. Предупреди Анжольраса, предотврати все это, раз тебе так тяжело. Но больше тогда не возвращайся никогда.       – Я люблю тебя, Гюстав! – кричал он ему в ответ. – Но ты поступаешь неправильно! Жестоко! Невообразимо жестоко!       Но Бош стоял к нему спиной, смотрел в окно и отвечал ровно и спокойно, не повышая голоса:       – Тогда уходи.       – Я не уйду! Я люблю тебя и последую за тобой! Буду следовать за тобой всегда!       – Пусть так. Это твой выбор, – ответил ему тот равнодушно, и это равнодушие убивало. И Ле Руа схватил его за плечи, пытаясь, развернуть лицом к себе, но у него не хватало сил. Бош повернулся сам, сжалившись, и сбрасывая со своих плеч его руки.       Ле Руа тяжело дышал, в глазах стояли слезы. Он всегда плохо умел сдерживать собственные эмоции, но разрыдаться перед Бошем ему было стыдно, тот презирал слабость, испытывал к ней отвращение до глубины души. И Ле Руа попытался взять себя в руки, но не смог, потому что он был слаб, не под стать ему, и слезы текли по щекам и чтобы сохранить хоть немного собственного достоинства он обратил их в гнев, продолжая кричать:       – Я только одного не понимаю, Гюстав! Как ты сам справляешься с этим? Как не снедает тебя совесть? Ведь ты не настолько жесток, Гюстав! Я знаю тебя! Я уверен, ты не настолько бессердечен! Неужели, ты не ненавидишь себя?! Неужели, не ненавидишь себя, совершая этот страшный поступок?!       – Ненавижу! Всей душой! – крикнул тот ему в ответ, кажется, на секунду теряя самообладание. Ле Руа замолчал мгновенно, пораженный этой вспышкой эмоций, этим неожиданным откровением. Но Бош тут же взял в себя в руки и сказал уже спокойно, поворачиваясь в профиль и вновь задумчиво устремляя взгляд в окно:       – Я давно пришел к мысли о том, что отдать жизнь за родину – невелика жертва. Есть вещи гораздо страшнее. Есть нечто гораздо более ценное, чем жизнь, что необходимо принести в жертву, если хочешь победить. Что могут сделать лишь единицы. И я могу. И в этом я сильнее Анжольраса, который способен предложить революции и родине лишь собственную жизнь, но не больше.       – Что же способен принести в жертву ты? – почти прошептал Ле Руа, не догадываясь, что тот имеет в виду. Ответ последовал мгновенно:       – Свою совесть, свою честь, все человеческие чувства – все ради победы. Кто-то должен срубить дерево, чтобы построить дом. Зарезать скотину, чтобы накормить семью. Кто-то должен убить, чтобы не пришлось убивать грядущим поколениям. Ты помнишь, что сказал Анжольрас, когда вернулся? Мы разверзнем ад и он же нас и поглотит. Но Анжольрас не сможет дойти до конца, не выстрелит в спину предателю, не подстрелит дезертира, чтобы неповадно было остальным. А между тем, только жесткие меры гарантирует нам победу. И за нее мы боремся. А жалость к изменнику может стоить жизни всем остальным. И должен быть тот, кто продаст душу дьяволу, кто забудет про жалость и сострадание и чья рука не дрогнет перед суровой необходимостью революции. Только так можно победить. Только так можно избежать ненужных жертв. И пусть меня проклинает весь свет, пусть меня проклинает история, пусть я сам себя прокляну, я гордо пройду по дороге в ад с окровавленными руками, лишь бы только грядущие поколения не знали необходимости убивать и жили в мире и радости золотого века, который обязательно наступит. В это я верю. И за это сгину во тьме. И пожертвую всем, что мне дорого. Всем без исключения.       Ле Руа судорожно сглотнул. Слезы уже высохли на его щеках, и он смотрел на Боша с нескрываемым ужасом, но знал, что пойдет за этим человеком куда угодно, пусть даже прямой дорогой в преисподнюю, о которой тот говорил.       Бош повернулся и взглянул ему в глаза.       – Я принесу в жертву и тебя, если потребуется, – сказал он неумолимо, но к этим словам Ле Руа был готов. – Мы идем на смерть. Я верю, что мы победим. Но я точно так же верю, что мы проиграем. Уходи, пока не поздно. Я даю тебе уйти. На баррикаде не дам. Я выстрелю тебе в спину, если струсишь и попытаешься бежать. Уходи сейчас.       – Если я уйду, ты сам же назовешь меня предателем и слабаком, – усмехнулся Ле Руа, но в лице его собеседника не было и тени улыбки. Бош резко протянул руку, хватая его за подбородок и заставляя посмотреть себе в глаза.       – Не назову, – сказал он, отчеканивая каждое слово, а затем повторил: – Уходи. Уходи, тебе ведь плевать на все это. Да ты ведь фактически сражаешься против себя самого! Ты не готов умереть за эти идеи, поэтому не должен. Уходи. Я даю тебе возможность уйти и не скажу ни слова. Не буду осуждать. Ни на словах, ни в мыслях.       Бош выдохнул, отпуская его и вновь отворачиваясь к окну. Ле Руа стоял позади него, не двигаясь и, кажется, не веря в происходящее. Он всегда думал, что Бошу плевать на него, искренне плевать. Но в эту секунду ему казалось, что тот уговаривает, почти умоляет его уйти, вопреки себе самому. Будто Ле Руа действительно для него что-то значил. Хотя возможно, все это было лишь его фантазией, и он выдавал желаемое за действительное.       Но как бы то ни было, он знал, что не уйдет. Никогда и ни за что.       Ле Руа подошел к Бошу сзади, упираясь подбородком в его плечо.       – Уходи, – услышал он снова.       – Нет. Я с тобою до самого конца. Несмотря ни на что.       Ему показалось, что губы Боша тронула горькая усмешка.       – Ну, что ж. Это твой выбор, – только и сказал он.       И Ле Руа свой выбор сделал, он не рассказал. Промолчал. Но муки совести в себе он заглушить не мог. Он не знал, как справлялся с этим Бош, Карно и остальные, но сам он буквально сходил с ума, и осознание свершенного преступления жгло его изнутри. И прав был Бош, говоря, что жизнью пожертвовать проще, чем совестью. Почетно умереть героем и даже в чем-то радостно, но так гадко и горько умирать подлецом.       Шли дни, наступила весна. Обстановка в Лионе накалялась. Рабочие теперь уже всерьез заговорили о том, что со дня на день может вспыхнуть бунт. Строили планы, искали повод, искру, из которой можно было бы разжечь пламя народной революции. И наконец такой повод был найден.       – Девятого апреля возобновится суд над участниками февральской стачки. Лучшего момента не будет, – подал голос Карно. – Тем более, хороший повод побороться за судьбу наших товарищей.       В февральской стачке принимали участие они все, Ле Руа помнил это странное ощущение всеобщего пьянящего единения, с которым он вместе с другими студентами и рабочими выкрикивал чуждые ему лозунги, но почему-то верил в них в тот момент. Но их разогнали жандармы. Им повезло, а кому-то повезло меньше. Многие из их знакомых были брошены в тюрьму и ждали своего суда, о котором и говорил Карно.       – Хорошая идея, – одобрительно кивнул Бош. – Мы проиграли в феврале, но теперь у нас есть шанс взять реванш.       Его поддержал хор разномастных голосов, и лишь Анжольрас стоял вдалеке ото всех, углубившись в собственные мысли и будто даже не следя за ходом разговора. Ле Руа вообще заметил, что его мало занимали теперь их дела. Пусть он все так же вдохновенно читал речи перед толпами народа, шел с красным знаменем наперевес, увлек за собой людей во время февральской стачки; пусть за ним все так же шли, внимая каждому его слову, но сам Анжольрас, кажется, вести никуда больше не хотел и шел просто механически и будто ждал того, что какая-то случайная пуля избавит его от этой бессмысленной необходимости. Но за ним продолжали идти, а эти перемены в нем, будто бы были заметны лишь Ле Руа, а остальных нисколько не интересовали, пока Анжольрас продолжал исполнять отмеренную ему роль.       Кто-то окликнул его, и Анжольрас поднял голову, обводя всех собравшихся скучающим взглядом.       – Что ты думаешь по поводу попытки организовать новую стачку в день возобновления судебного заседания, Анжольрас?       – Отличная идея. Это наш шанс сбросить многовековую тиранию и освободить Францию, – ответил он, и его слова тут же были подхвачены гулом восторженных голосов, как и каждое слово, которое он произносил.       Но Ле Руа слишком хорошо помнил, каким был Анжольрас, когда только вступил в их ряды: каждая его фраза, каждое его движение, взмах руки, поворот головы были пропитаны верой, непоколебимой верой в то, за что он боролся. Теперь ничего этого не осталось. Его взгляд потух. Он продолжал играть свою роль, весьма успешно, ему верили. До сих пор. Ему верил даже Бош. Верили все. И один Ле Руа с мучительной тоской вспоминал собственные мысли, пришедшие ему в голову, когда Анжольрас к ним вернулся после пожара. "Он пришел не сражаться, а умирать", – подумал Ле Руа тогда и лишь убеждался в правильности этого предположения с каждым днем все больше и больше.       Вот и сейчас Анжольрас улыбался, говорил красивые слова о будущем и о борьбе во имя республики, но взгляд его был пустым и безжизненным. И, больше не в силах выносить этой страшной комедии, Ле Руа поднялся из-за стола и выбежал на улицу, подставляя лицо холодному вечернему ветру. Кажется, в этот раз действительно намечалось нечто серьезное, и его грудь сжималась от нехорошего предчувствия. Ле Руа всегда знал, что они могут умереть, но только сейчас вдруг испугался по-настоящему. И ему так живо представилась смерть каждого, каждого, кто находился в этом кабаке, оставшимися за его спиной. Но он умрет рядом с Бошем, он это знал. И он рад будет умереть рядом с ним. Так и должно быть, его судьба в том, чтобы пройти с Бошем весь этот путь до конца.       И в этот момент он почему-то подумал о Грантере. Ле Руа всегда считал, что их судьбы были в чем-то похожими и чувствовал на себе невообразимую вину за то, что принял самое непосредственное участие в тех событиях, которые перечеркнули всю его жизнь, его хрупкое счастье любви к Анжольрасу. Он вспомнил, как встретил Грантера зимой, караулившего Анжольраса у его дома и очевидно не решавшегося к нему даже подойти. Грантер лишь наблюдал издалека и, кто знает, возможно, наблюдает и по сей день, каждый вечер неизменно возвращаясь к дому Анжольраса, чтобы удостовериться, что с ним все в порядке. Но что будет, если они все умрут? Если Анжольрас умрет в этом восстании, которое готовится в апреле? Грантер будет по-прежнему ждать его прихода, но больше не увидит никогда. Потом он узнает, потом ему сообщат. Через несколько дней, а может недель. И это будет страшно. Безумно страшно. Ле Руа никому не пожелал бы такого, и он сам, наверное, сошел бы с ума от горя, не будь у него возможности последовать за Бошем. Не будь у него возможности умереть рядом с ним, если смерть им все же предначертана. И как бы Ле Руа ни был жесток по отношению к Грантеру ранее, не предупредив его о пожаре, в этот раз он смолчать не мог. Тем более, осведомленность Грантера сейчас едва ли могла помешать планам Боша.       Ле Руа не знал, что произошло между Анжольрасом и Грантером, но он чувствовал, что несправедливо и жестоко будет промолчать и на этот раз. Лишить Грантера выбора, который полагается ему по праву. Ле Руа не сделает ничего плохого, никого не предаст, он просто сообщит Грантеру о готовящемся восстании. Иначе он не сможет с этим ни жить, ни спокойно сойти в могилу.       И полный решимости поэт направился к своему дому, тем же вечером посылая короткую записку вместе с одним из своих слуг по так хорошо знакомому ему адресу.