Новая жизнь

      – Нет, ты уйдешь отсюда, – процедил Анжольрас сквозь зубы и, схватив Грантера за руку, потащил его в противоположный конец баррикады, в тень домов, где бы их никто не смог увидеть или услышать. Тот сначала пробовал сопротивляться, но поняв, что Анжольрас ведет его не к выходу, а лишь к тупику кирпичных стен, последовал за ним почти покорно.       Внешне Анжольрас был воплощением решительности, гнева и негодования, но одновременно никогда в жизни он не чувствовал себя настолько беспомощным. Он практически впечатал Грантера спиной в стену, в порыве ярости не рассчитав собственную физическую силу, но в то же время впервые в жизни он вдруг с отчаянно болезненной ясностью ощутил, что изменить не сможет ничего. Он мог кричать, мог обращать свой страх в гнев, срывая его на Грантере, мог комкать в кулаках его рубашку, но он не мог изменить ничего. Не смог. Уже не смог, как он ни пытался. Грантер пришел на баррикаду, стоял перед ним, смотрел на него со всей решительностью и говорил, что не уйдет без него, – и это было ужасным подтверждением постигшей Анжольраса неудачи.       И как Грантер вообще здесь оказался? Как нашел его? Откуда узнал о планировавшемся восстании? Не иначе как все силы вселенной обернулись против Анжольраса и решили наказать его самым жестоким образом за все грехи разом – приведя на эту бойню человека, которого он любил больше всего на свете и который, в отличие от него самого, не должен был умереть здесь. На этой кровавой баррикаде. И при этом Анжольрас отчаянно понимал, что заставить его уйти не сможет. Но все равно продолжал говорить ему сурово, настойчиво, в последнем отчаянии:       – Слушай меня внимательно. Ты уйдешь отсюда немедленно. Хватит этих глупостей. Ты уйдешь. Сейчас же. Пока это еще возможно. Я поговорю с Бошем. Он мне обещал когда-то. Ты уйдешь. Ясно тебе?       Бош действительно ему обещал. Когда-то давно. Что отпустит несколько человек с баррикады, если Анжольрас попросит. Потому что так просто уйти никто не мог. Анжольрас прекрасно знал это правило. Бош обещал лично стрелять предателям в спину, и не было сомнений в том, что он действительно был на это способен.       Но Грантер лишь усмехнулся, высвобождаясь все же из хватки Анжольраса и со смехотворной напускной гордостью поправляя смятую рубаху.       – Никуда я не пойду. Точнее, пойду, но только если ты уйдешь со мной.       Он смотрел на него в упор, и что мог Анжольрас с этим сделать? "Он не уйдет. Что бы ты ему сейчас ни сказал, он не уйдет", – настойчиво твердил ему внутренний голос, и Анжольрас резко отстранился от Грантера, чувствуя, как сдают нервы и как его переполняет страшное ощущение собственного бессилия. И смысла спорить не было. Любой спор был им изначально проигран. Грантер не уйдет. Анжольрас мог и не пытаться. Он проиграл. И проиграл слишком жестоко.       Анжольрас утомленно припал к холодной стене здания, на несколько мгновений прикрывая глаза, чтобы хоть ненадолго скрыться от ужасающей реальности. Он хотел наказать себя. Лишь себя. И все это время безжалостно шел по намеченному пути. Но в ту ловушку, которую он строил себе сам, за ним пришел Грантер. И теперь они оба оказались заложниками в этих четырех стенах без права на спасение. Потому что Анжольрас шел сюда не с целью победить, но с целью проиграть, привести в действие приговор, который вынес себе сам когда-то давно, убив человека, и подтвердил, убивая вновь. И если убийство – это и есть то, что предписано ему судьбой, как и говорил когда-то Бош, то, по крайней мере, в революции он мог хоть как-то послужить благу человечества и одновременно найти благородную смерть.       Все это время Анжольрас пытался наказать себя, искупить собственную вину. Но это была лишь его судьба. Не Грантера. Грантеру не за что было расплачиваться. Анжольрас не хотел, чтобы еще раз близкий ему человек пострадал из-за него, из-за его гнева, из-за его неудержимой ярости. Чертов горбун, которого он убил, мстил ему, но погибла Бланш. И он не хотел, чтобы подобное повторилось вновь. Он отдалился от Грантера. Отчасти из-за странного суеверного страха перед судьбой, отчасти оттого, что считал, что сам он недостоин его любви и простого человеческого счастья, потому что нет места убийце на земле, независимо от причин. И Анжольрас соврал тогда. Он знал, как Грантер боялся того, что он вспомнит свое прошлое. Почему-то думал, что если Анжольрас вспомнит, то все между ними закончится. И Анжольрас использовал его страх, его глупую, ничем не обоснованную веру в собственную ненависть. Он поступал жестоко, но он не хотел, не имел права тянуть Грантера вслед за собой на дно этой бездны. И он не понимал, почему тот так настойчиво шел за ним, за убийцей. На что надеялся? Хотя скорее, ни на что. Лишь просто любил. И осознание этого Анжольраса убивало. Он хотел бы для Грантера другой судьбы, он совсем не хотел, чтобы тот следовал за ним к неумолимому концу, к которому Анжольрас стремился сам.       Он хотел лишь наказать себя. Но судьба придумала для него гораздо более страшное наказание. Грантер пришел за ним. И Анжольрас боялся, как бы не повторилось то, что уже произошло с Бланш. Как бы вновь не посмеялось над ним мироздание, забрав жизнь дорогого ему человека, а его самого оставляя в живых.       Анжольрас должен был умереть тогда. Еще в Париже. Что бы ни произошло тогда, Анжольрас должен был умереть. И единственное в чем он не солгал Грантеру, уходя, так это в том, что тот совершил непоправимую ошибку, спасая ему жизнь тогда. Грантер наивно надеялся, что Анжольрас сможет измениться, начать новую жизнь, побороть жестокость и ненависть в себе. Бланш тоже в это верила. В это верил и сам Анжольрас. Но кажется, убийца действительно всегда остается убийцей, – Бош говорил об этом более красиво: "воин всегда остается воином и ищет войны", – но суть все равно была одна. Анжольрас убивал, Анжольрас убил снова, и ему не было места среди людей, у него не было права на счастье. И спуская курок, он вспомнил, вспомнил с поразительной ясностью, как стрелял уже до этого и приговорил себя, пообещал себе умереть, потому что в том будущем, которое он представлял себе, не могло быть места убийце. И рядом с Грантером не место было убийце. Каким бы справедливым ни было убийство, оно не может быть оправдано. Палач обречен, потому что ни одному человеку не дано право самовольного суда над другим. Анжольрас воспользовался этим правом и должен был его искупить собственной жизнью. И баррикады были наиболее благородным способом это сделать.       – Анжольрас, – услышал он шепот Грантера и поморщился, ненавидя то, что тот называет его по фамилии. Анжольрас приоткрыл глаза и посмотрел на него из-под полуопущенных ресниц, ожидая, что Грантер скажет что-нибудь. Но тот просто смотрел на него изумленно и тревожно одновременно. Грантер не ожидал от него подобного поведения. Да, Грантер не привык видеть его таким: усталым, разбитым, потерявшим всякую веру и надежду и совершенно сбившимся с пути. Анжольрасу хотелось бы вновь стать сильным для него, но он не мог. Больше не мог. Он так устал бороться. С предзнаменованием, с судьбой, с разъяренной толпой, с Бошем, с собственными принципами, со своими прошлым, с самим собою, наконец.       – Антуан, – прошептал Грантер, немного смелея и называя его уже по имени. И Анжольрас удивленно распахнул глаза, чувствуя легкое прикосновение его ладони к своей щеке. Грантер тут же испуганно одернул руку, ожидая его гнева, и Анжольрас знал, что должен разозлиться, должен заставить его продолжать верить в собственную ненависть, но не мог. Больше не мог. Да и смысла это уже не имело. Все равно Грантер не уйдет. А сам Анжольрас жаждал его прикосновений в эту секунду, будто они одни могли придать ему сил, которых ему так не доставало.       И не до конца осознавая, что он делает, Анжольрас вдруг поймал его руку, вновь поднося ее к своему лицу и в странном порыве целуя его раскрытую ладонь. Он выдавал себя с головой в этом жесте, но больше уже ничего поделать не мог. Он слишком устал притворяться, и в его лжи больше не было смысла. Его обман, все его действия в конечном итоге обернулись против него самого. И тот, кого он хотел спасти, пришел за ним на смерть.       – Антуан, мы выберемся вдвоем. Живыми. Я обещаю тебе.       И смешно, что подобные громкие обещания теперь давал ему Грантер. И смешно было, что теперь верил именно он, в то время как Анжольрас потерял всякую надежду.       – Это невозможно, – утомленно возразил ему Анжольрас, отпуская его руку. – Во-первых, Бош не допустит дезертирства. Все двери, все окна заколочены и перекрыты. Во-вторых, даже если бы не это, я бы не смог уйти все равно. Я привел всех этих людей за собой. И я не уйду с этой баррикады, пока мы не победим или не умрем все вместе. Я не уйду. Это невозможно. Но я хочу, чтобы ушел ты. Тебе здесь делать нечего и не за что умирать.       Это была отчаянная попытка вновь уговорить Грантера спасать собственную жизнь. Впрочем, Анжольрас и не рассчитывал на успех, уже ожидая услышать нечто наподобие "тогда я умру вместе с тобой".       Но что-то, очевидно, неуловимо изменилось в Грантере за эти несколько месяцев, потому что на смену его обычной апатии и мрачной язвительности пришло нечто иное. В его глазах появился странный непривычный блеск, и Грантер вдруг усмехнулся и ответил, будто с вызовом:       – А я и не собираюсь умирать. И тебе не позволю.       Анжольрас посмотрел на него, как на умалишенного:       – Это не игрушки. Ты же понимаешь риск... – начал он, но Грантер его перебил:       – Ты же сам говорил мне верить в лучшее. Если мне повезло один раз, то почему не может повезти во второй? – спросил он, вновь проводя ладонью по его лицу. – Если я вытащил тебя с парижских баррикад, почему ты думаешь, что не смогу вытащить с этих?       Анжольрас вздрогнул, не веря своим ушам. «С парижских баррикад». «С парижских баррикад», – сказал Грантер, проговорившись и не подозревая о том сам. Анжольрас был поражен, одновременно чувствуя странный страх от дикой насмешки судьбы. Его прошлое, все эти убийства, его смерть – причиной всему этому была революция, к которой он, не ведая того сам, вернулся вновь.       И Анжольрас вдруг понял, почему сегодняшние события вдруг показались ему настолько смутно знакомыми. Он уже участвовал в революции в прошлом, хотя, несмотря на так внезапно открывшуюся ему правду, он не мог сказать, что в его памяти всплыли какие-то новые эпизоды. Все, кроме убийств, было по-прежнему словно затянуто дымкой в его мозгу. И, тем не менее, логическая картинка неумолимо начала складываться в его голове. Анжольрас отчетливо помнил, что, если один из убитых им был одет в военную форму, то второй казался одним из тех, кто был с ним по одну сторону баррикады. На нем не было военной формы, и он умолял о пощаде. Но Анжольрас не пощадил. Так что же, получалось, что когда-то и Анжольрас считал себя способным единолично приговорить к смерти человека, сохраняя суровую дисциплину восстания? Точно как Бош…       И получалось, что Грантер спас его с парижских баррикад. Как дико должно быть выглядело для него возвращение Анжольраса на баррикады. Ведь Грантер думал, что он вспомнил это, вспомнил все. А между тем, Анжольрас не знал ничего и был объят ужасом от случайно открывшейся ему правды.       – Зачем ты вернулся на баррикады, Антуан? – спросил его Грантер, подтверждая его мысли. Действительно зачем. Каким диким и абсурдным это должно было казаться Грантеру, ведь Анжольрас отрекся от революции, он считал ее несвоевременной и невозможной в данных условиях, потому что сперва должен измениться человек и лишь потом он сможет изменить мир... Анжольрас вершил страшную революционную справедливость когда-то, проклял самого себя и вновь шел в это пекло... Он, очевидно, потерял на той баррикаде своих друзей, хотя так позорно не помнил ни одного из них. И снова шел на это – так думал Грантер и каким чудовищем Анжольрас должен был видеться ему в этом случае…       – Зачем, Антуан? – повторил Грантер свой вопрос, и Анжольрас зажмурился от ужаса и бессилия. Но лгать он больше не мог. Просто больше не было сил. И он выдохнул:       – Я не знал. Не знал про баррикады.       Грантер посмотрел на него удивленно, все еще не улавливая его мысль, не понимая, что Анжольрас соврал ему тогда.       – Что значит, ты не знал? – в замешательстве спросил Грантер. – Бош обманом... Анжольрас горько рассмеялся, перебирая его. Неужели, Грантер, и правда, думал, что Бош мог обманом заставить его принимать участие в восстании?       – Я не вспомнил, Николас. Не вспомнил про парижские баррикады, – пояснил он.       Но Грантер все равно смотрел на него неверящим взглядом еще долго, пытаясь понять, что означают его слова и как их воспринимать. И наконец приходя в себя, спросил, запинаясь:       – Тогда что же ты вспомнил, Антуан? Когда ушел? Что заставило тебя уйти? Какие воспоминания? Что ты вспомнил? – повторил он в отчаянии.       И на этот раз Анжольрас ответил ему честно:       – Ничего.       Грантер тут же резко убрал руку с его лица, теперь, кажется, избегая всякого физического контакта. Он не сказал ни слова и стоял отвернувшись, очевидно, пытаясь привести в порядок собственные мысли. Анжольрас догадывался, что Грантер тяжело пережил его уход, понимал, что тот додумал себе невесть что по поводу его ненависти и презрения к себе. Анжольрас прекрасно помнил, как Грантер боялся того, что он вспомнит, боялся, что возненавидит его, если воспоминания вернуться. И в который раз задавался вопросом, насколько жестоким человеком он должен был быть тогда в своем прошлом, чтобы Грантер всерьез верил в то, что Анжольрас будет ненавидеть его за собственное спасение с баррикад.       Он был, как Гюстав Бош. Возможно, даже хуже.       Грантер так и не повернулся к нему. По-прежнему стоял к нему спиной, когда глухо спросил:       – Зачем ты это сделал? Зачем ушел и солгал мне подобным образом? В чем был смысл?       Анжольрас опустил взгляд на пару секунд, но затем вновь поднял глаза. Объяснить Грантеру собственные причины было трудно, тот бы не понял, его подобные вещи не волновали, у него все было просто, а главное его совесть была чиста.       – Я убил. Я убийца, – выдохнул Анжольрас наконец. – Я не имел и не имею права даже прикасаться к тебе. Ты всегда был лучше меня. Ты добрый. Ты всем помогаешь. Ты не совершал зла. Я помню, как хорошо ты находил язык с детьми, со всеми. Как эта девочка Клодия тянулась к тебе и убегала от меня в слезах. Ведь дети все чувствуют, ты не находишь? Я думал, что изменился, что смогу измениться, но все рухнуло и я не смог. Я снова сделал то, что сделал. И не жалею, ведь в этом справедливость. И проклинаю себя за отсутствие жалости, ведь в этом зло. Бош прав. Таким, как я, – одна судьба. И мое место здесь. Но не твое. И зря ты спас меня тогда. В этом я не соврал. Я действительно так считаю. Но я не хотел, чтобы все так закончилось. Чтобы ты оказался здесь. Я думал, ты начнешь новую жизнь без меня. Но нет. Ты пришел сюда. И это стало для меня самым страшным наказанием.       Грантер смотрел на него во все глаза, не говоря ни слова, и лишь в конце выдохнул, пораженный:       – У меня кровь леденеет в жилах, когда я слушаю твои суждения, Антуан.       Он прислонился спиной к холодной стене и продолжал, уже не глядя на Анжольраса:       – Знаешь, в чем проблема с тобой? Ты слишком много думаешь об общем и слишком небрежно относишься к частному. Ты думаешь, что исправляя и совершенствуя себя подобным диким образом, предъявляя себе столь жесткие нравственные критерии и не признавая права на ошибку, ты вносишь какой-то вклад в общее счастливое будущее? Ты свои принципы, свои чертовы иллюзорные идеи всегда ставишь выше реальности, выше простых человеческих нужд и радостей. Выше простого человеческого счастья. Так много пышных слов в твоей голове: «грех», «искупление», «приговор самому себе»… Побудь человеком. Признай право на ошибку. И дай это право и себе, и другому. Бланш всегда учила тебя прощать. Не только других, но и себя. И тебе, как чертовому перфекционисту, наверное, сложно признать, что ты оступился, но это естественно – оступаться. Прости себя, черт возьми. Спусти планку. И двигайся дальше. Своей жизнью ты бы принес гораздо больше пользы, Антуан. Подумай о людях вокруг себя…       – Я о них и думаю! – перебил его Анжольрас.       – О, да. Обо всей Франции, обо всем человечестве! Не сомневаюсь! Но как ты можешь помочь человечеству, если ты со своим чертовым искуплением забыл о тех гаменах, которых взялся обучать, о тех студентах, которые теперь по твоей воле пришли сюда, обо всех, кому собирался помочь! Не в этом ли эгоизм? Опомнись, Антуан! Уйдем!       – Я не смогу. Именно из-за тех студентов, которых я привел за собой, – негромко, но решительно ответил ему Анжольрас.       Грантер шумно выдохнул, но больше не сказал ему ничего. Они стояли молча, прислонившись к стене, не касаясь и даже не смотря друг на друга. И каждый думал о своем.       – В чем смыcл тебе оставаться? – наконец нарушил тишину Анжольрас. – Подумай логически, Николас. Я все равно не уйду с баррикады. Не предам людей, которых сам же привел сюда. Уходи. Если нас ждет победа, то я вернусь к тебе. Если меня убьют, то Бош не даст тебе уйти так просто, лишь я могу на него повлиять. Ты будешь обречен. Если баррикада падет, мы умрем вместе. В чем смысл? Умереть вместе со мной?       – Я повторяю, что не собираюсь умирать вместе с тобой, – решительно оборвал его Грантер. – Кто знает, что будет дальше. Ты всегда был человеком веры. Я теперь тоже постараюсь. Я верю, наконец. Верю, что возможно все.       – Только вот я не верю. Кажется, ни во что больше, – прошептал Анжольрас.       – Ничего, – ответил ему Грантер, без всякой нежности, не пытаясь подбодрить или утешить его. Просто как факт. – Моей веры хватит на нас двоих.       – Это очень глупо.       – Пусть так.       Анжольрас хотел сказать ему что-то еще, но услышал, как кто-то вдалеке выкрикнул его имя. Его искали. У него были насущные дела на баррикаде и дальше оставаться с Грантером он не мог.       – Мне нужно идти. Постарайся поспать. Сегодня был тяжелый день, завтра будет еще тяжелее.       Грантер лишь усмехнулся, но все же поплелся в сторону опустошенного дома, на удивление, беспрекословно. Очевидно, ему нужно было время наедине, чтобы собраться с мыслями и той правдой, которую он сегодня узнал. А Анжольрасу лишь нужно было вновь приступить к своим обязанностям, и быстрым шагом он направился в сторону Боша и Карно.