Новая жизнь

      Признание Анжольраса сбивало с толку. Грантер не знал, что и думать. Он плелся по огороженной части улицы, спотыкаясь о выбоины в мостовой, и никак не мог собраться с мыслями. И вроде бы он должен был быть счастлив, что Анжольрас все еще любил его. Но Анжольрас не вспомнил, так и не вспомнил, и поэтому единственное, что чувствовал Грантер сейчас – это то, что весь этот ад прошедших месяцев, весь этот ад настоящего – все было зря. И, кажется, ему снова стоило бояться того, что Анжольрас узнает правду, все снова начнется заново, пойдет по кругу… Но нет. Странно, но Грантер больше не боялся. Совсем. Он просто устал. Смертельно устал от этого страха, и будь на это его воля, он бы хотел, чтобы Анжольрас вспомнил все. Сейчас же. В эту самую секунду. Возможно, это могло бы заставить того пересмотреть свои принципы, повернуть назад, бежать. Но проблема заключалась в том, что Грантер был бессилен вернуть Анжольрасу его воспоминания о парижском восстании. Ведь сам он благополучно все проспал и не смог бы напомнить ему об ужасе битвы, об ужасе смерти, о гибели всех их друзей – потому что Грантер сам не знал ничего о том, что происходило тогда на улице Сен-Дени.       Кто-то окликнул его, и Грантер увидел Ле Руа. В порыве благодарности он сердечно обнял старого друга, даже не зная, как выразить тому свою признательность. Ведь если бы не Ле Руа, то он бы не был здесь, рядом с Анжольрасом, не имел бы возможности ему помочь – а надежду выбраться отсюда каким угодно образом Грантер не потерял до сих пор.       – Спасибо, Огюст, – сказал он в порыве чувств. – Спасибо, что предупредил.       – Даже не знаю, стоит ли тебе меня благодарить, – неуверенно рассмеялся Ле Руа. – Все-таки я оказал тебе весьма сомнительную услугу, приведя сюда.       – Думаю, не мне тебе рассказывать, насколько много твоя сомнительная услуга для меня значила, – ухмыльнулся Грантер ему в ответ. Ле Руа кивнул ему понимающе. И их обоих вдруг пронзило осознание странной общности, которое присутствовало всегда, но в эту секунду стало каким-то особенно болезненно ощутимым. Они разговаривали друг с другом, перекидывались ничего не значащими фразами, но каждый время от времени бросал взгляд в противоположный конец баррикады – туда, где Анжольрас и Бош о чем-то спорили весьма оживленно – и каждый думал о своем.       – Я буду счастлив умереть за него, если придется, – прошептал Ле Руа, наконец теряя нить разговора и уже не отрывая взгляда от высокой фигуры Боша.       – Я сделаю все, чтобы его спасти, – эхом ответил ему Грантер, провожая взглядом Анжольраса, отходящего вглубь баррикады и, очевидно, завершившего неприятный диалог со своим вынужденным соратником.       И ощущение общности пропало в одно мгновение.       – Почему ты никогда не пытался отговорить его? Убедить прекратить все это безумие? Зачем ты слепо следуешь за ним на смерть? Распахни ему глаза… – начал Грантер, но Ле Руа перебил его резко.       – Ты ничего не понимаешь. В этом вся его жизнь. А я могу лишь следовать за ним. Если ты любишь, ты должен понять меня. Я должен следовать за ним до конца, несмотря ни на что…       – Даже если он совершает ошибку?       – Всегда.       – Ты не прав, Огюст, – покачал головой Грантер.       – В этом вся его жизнь, – упрямо повторил Ле Руа.       И Грантер ответил жестоко:       – И в этом будет смерть.       Ле Руа вскинул голову, возвращая ему эту жестокость.       – Ты только что разговаривал с Анжольрасом. Ну, как? Уговорил его не совершать ошибку? Уговорил бежать?       Грантер лишь хмыкнул и отвернулся, не желая отвечать на этот вопрос и тем самым озвучивать собственное поражение. Да и Ле Руа не нужны были его слова, он и так знал ответ.       Между ними воцарилась тишина, но чувствовалась недосказанность, и они все также стояли на улице, ежась от ночного холода.       Ле Руа вновь кинул задумчивый взгляд в противоположный конец баррикады – Бош сидел внизу среди обломков и курил. Анжольрас взобрался на самый верх, вглядываясь в темноту улиц и думая о чем-то своем.       – Как думаешь… – вдруг чуть слышно начал Ле Руа. В его голосе уже не было отголосков злости или обиды. Он вновь обращался к Грантеру, скорее, как к собрату по несчастью, чем как к врагу. – Как думаешь, такие как они, способны любить? Чувствовать хоть что-то менее великое, чем любовь к Родине? Просто чувствовать любовь или привязанность к человеку? Одному конкретному человеку? Хоть раз поставить частное и человеческое над общим и великим?       В душе Грантер колебался, но все равно ответил ему упрямо:       – Я уверен, что Антуан способен.       – И если бы перед ним стоял выбор: твоя жизнь или успех этой баррикады, то он выбрал бы тебя?       И это было уже слишком.       – Хватит, Огюст, – ответил ему Грантер. – У меня такое ощущение, что ты, скорее, адресуешь эти вопросы не мне, а себе.       Ле Руа пожал плечами.       – Возможно. Но ты все равно не можешь ответить мне «да».       – Но я не могу ответить и «нет», – эти слова сорвались с его языка неосознанно, но произвели огромное впечатление, как на него самого, так и на Ле Руа.       – Везет тебе. Я вот точно знаю ответ, – горько заключил тот.       Это был конец их разговора. Ле Руа махнул Грантеру на прощание рукой и направился в сторону Боша. Грантер же кинув последний взгляд на Анжольраса, по-прежнему высматривавшему невесть что в черной ночи улиц, развернулся и направился в противоположную сторону.       Он зашел в опустошенное здание кафе, на полу которого уже спали остальные повстанцы и, отыскав себе свободное место, притулился у стены, ежась от ночного холода, но наконец все же засыпая и одновременно освобождая свою голову от странных и запутанных мыслей этого дня.       Пробуждение было резким. Кто-то из дозорных прибежал, расталкивая всех и сообщая, что к баррикаде стягиваются войска. Грантер вскочил на ноги мгновенно, выбегая наружу и ища глазами Анжольраса. Найти его было не сложно. Он и Бош припали к самому верху баррикады, напряженно всматриваясь вдаль и о чем-то переговариваясь.       Свой карабин Грантер получил еще вчера и сейчас нервно нащупал его сквозь смятый картуз. Он не видел ничего, перед ним возвышалась лишь высокая уродливая стена их самодельно укрепления, но звук четких выверенных шагов военного гарнизона по ту сторону и резкие громкие команды заставляли кровь леденеть в жилах.       Грантер никогда не отличался той отчаянной храбростью, которая была присуща Анжольрасу или, скажем, Баорелю и Курфейраку, и сейчас ему действительно было не по себе. Все пафосные речи Анжольраса, над которыми он когда-то смеялся за стаканом вина, вдруг ожили перед его глазами в эту секунду. И живое воображение художника рисовало перед ним яркие и ужасающие картины громадной машины государства и тирании, надвигавшейся на них и готовой раздавить их жалкую баррикаду под своими жерновами.       – Грантер! – окликнул его Карно, выводя из ступора. – Пойдешь со мной наверх! Он подчинился беспрекословно, следуя за студентом и еще несколькими бойцами обратно в дом и занимая позицию у окна верхнего этажа. Уходя, он успел поймать на себе взгляд Анжольраса, оставшегося внизу у стены баррикады, и догадался, что это все его рук дело. Наверху было безопаснее. Если бы гвардейцы начали брать баррикаду штурмом, то у тех, кто стоял на втором этаже кафе, оставалась бы еще возможность отстреливаться в то время как оставшиеся внизу повстанцы оказывались в куда более затруднительном положении. Грантер нервно сглотнул, злясь на Анжольраса за то, что тот отвел от него удар, но сам остался внизу. Его негодование усугублялось тем, что он заметил, как Ле Руа занимает позицию рядом с Бошем. Но в данную секунду Грантер ничего не мог с этим поделать, и ему оставалось лишь подчиниться приказу и жесткой революционной дисциплине.       Сверху открывался прекрасный вид на происходящее внизу, только выглядывать нужно было осторожно. И хотя еще не прозвучала ни единая команда и ни единый выстрел не разрезал воздух, Грантер неизменно прижимался щекой к обшарпанной стене, пытаясь разглядеть конец улицы и при этом не выдать себя сам.       Теперь он видел противников воочию. Это был отряд гвардейцев, выстроившийся в противоположном конце улицы с ружьями на изготовке. Их было не так много, как он предполагал изначально. Наверное, правы были те, кто перешептывался сейчас о том, что восстание охватило весь Лион, а баррикады перегородили многие улицы. Возможно, тогда у их баррикады появлялась надежда.       В ожидании начала сражения Грантер вытащил свой карабин, неумело пытаясь прицелиться и привыкнуть к оружию, которое ему не так часто доводилось держать в руках раньше. Страх отступил, уступая место чему-то другому – странной всеобъемлющей сосредоточенности, когда нервы были на пределе, а сердце билось нещадно от вскипавшего в крови адреналина.       И в этот момент напряженной тишины и взаимного бездействия раздался наконец голос командира гвардейцев:       – Сдавайтесь и сложите оружие! И тогда, именем Его Величества, мы помилуем всех! Баррикада ответила ему дружным хохотом. И даже Грантер при всем его нежелании битвы понимал, что победить этот немногочисленный отряд гвардейцев легко. Численное и стратегическое преимущество на стороне повстанцев, а у военных не было с собой даже артиллерии, которая одна могла бы дать им надежду на прорыв баррикады.       И общий настрой выразил Бош, крикнув гвардейцам в ответ:       – Сдавайтесь сами и бросайте ружья! И тогда, возможно, именем революции, мы помилуем вас!       Его слова были подхвачены дружным смехом. Грантер смеялся и сам, но он не мог сказать точно, был ли его смех и смех всех этих людей вокруг него искренним, действительно ли они верили, что победят легко и никто не умрет, или все же это был тот самый смех, с которым принято смотреть в лицо смерти. Как бы немногочисленны ни были гвардейцы, они представляли собой реальную силу. И случайная пуля могла скосить каждого. И мысли об этом не растворялись, не тонули в общем хохоте, но лишь, кажется, становились на его фоне еще страшнее.       И в одно мгновение атмосфера дружного веселья была развеяна громогласным криком «огонь!», отданным командиром гвардейцев. Смех оборвался, а улыбки превратились в искореженные гримасы страха ли, решительности – все равно. И прозвучавший в этой секундной тишине первый залп оттого произвел еще более ужасающее впечатление.       Какофония звуков прошлась волнами по всей баррикаде, оглушая и ослепляя яркой вспышкой десятков выстрелов. Внизу послышался чей-то крик, и Грантер тут же высунулся из окна, ища глазами Анжольраса. Но ранен был не он – в этом Грантер успел убедиться, прежде чем Карно резко втащил его обратно за ворот рубахи.       – Тебе жить надоело, что ли? – процедил он.       – Кто-то ранен? Почему? Каким образом залп прошел сквозь ограждение? – спросил какой-то юнец, стоявший рядом.       – Картечь отрикошетила от карнизов прилегающих домов… – вдруг понял Грантер, опережая с ответом даже Карно. Тот лишь молча кивнул в знак подтверждения его догадки. И, наверное, каждый из них в эту секунду подумал об одном и том же. Их радость, их смех, эта глупая бравада – были преждевременными. Уже кто-то был, кажется, ранен. После первого же залпа. Немногочисленным отрядом военных, которые еще даже и на миллиметр не продвинулись к баррикаде, которая, вопреки ожиданиям, не защитила своих бойцов от первых смертоносных выстрелов.       Гвардейцы по-прежнему оставались на своих изначальных позициях, когда грянул второй залп. На этот раз повезло повстанцам – они стянулись ближе к центру, и пули не задели никого. Лишь грохот единовременных выстрелов и клубы едкого дыма, стелющегося по улице, создавали свой ужасающий эффект.       – Почему мы не стреляем в ответ? – спросил Грантер, прижимаясь к стене и осторожно наблюдая за происходящим внизу.       – Потому что не было приказа, – отозвался Карно. – И потому что у нас не так много пороха и патронов. Пусть гвардейцы палят, сколько влезет. Нас защищает баррикада. Мы будем стрелять, когда они пойдут на штурм…       Внизу вновь послышался призыв к сдаче баррикады, и вновь Бош крикнул в ответ какую-то высокомерную колкость. И Карно закончил свою фразу сдержанным шепотом:       – …Сейчас.       И в этот момент действительно все началось – гвардейцы тронулись с места. И хриплый голос Боша смешался со звонким голосом Анжольраса в едином крике: «Огонь!»       – Не давайте им продвинуться к баррикаде! – отдал свой приказ Карно, прижимаясь к раме окна и стреляя. Все остальные последовали его примеру, и Грантер также навел свой карабин, стреляя наугад, потому что различить что-то в пороховом дыму, мгновенно окутавшем баррикаду, было невозможно. Все было скрыто мутной завесой залпов, следовавших друг за другом уже без всякой очередности, и вскоре нельзя было уже даже разобрать, где свои, а где чужие.       Грантер стрелял, стреляли остальные. Иногда, когда дым вдруг рассеивался на короткие мгновения, он различал темные силуэты повстанцев, которые, в пылу битвы забыв о всякой осторожности, лезли на самый верх и целились в гвардейцев, одновременно превращаясь в легкую мишень сами.       Он видел Анжольраса, возвышающегося над баррикадой в этом дыму. Его спина была гордо выпрямлена, он весь был напряжен, словно струна, и, кажется, один из немногих понимал, куда стреляет, а не просто палил наугад. Грантер видел, как рядом с ним над баррикадой поднялась еще чья-то фигура и тут же упала, скошенная пулей. Анжольрас же продолжал стрелять, прекрасный в свой отчаянной неуязвимости, и Грантер изредка кидал на него взгляд, пока его силуэт окончательно не растворился в облаке дыма.       Этот ад продолжался несколько часов. Разглядеть что-либо внизу было невозможно, и те, кто был сверху, палили наугад, молясь, случайно не попасть в своих, пока наконец окончательно отчаявшийся Карно не отдал им приказ спускаться вниз и вступать в непосредственную схватку. И увидев толпу людей, вдруг хлынувших на подмогу и взбирающихся на баррикаду, гвардейцы все же отступили. Их изначально было не так много, а потери среди них оказались велики. Возможно, они рассчитывали на подкрепление, но оно так и не пришло. Надежды Боша оправдались – восстание охватило весь Лион. А их битва на сегодня была окончена и завершилась победой.       И с радостным ликованием, поднимая вверх ружья, повстанцы взбирались на самый верх баррикады, крича что-то вслед удаляющимся гвардейцам. Бош стрелял им в спины, и некоторые последовал его примеру, пока Анжольрас не подошел к нему и не заставил силой опустить ружье.       – Не стоит тратить порох понапрасну, – сказал он, но его взгляд достаточно красноречиво выражал истинную причину, по которой он сейчас мертвой хваткой удерживал ствол чужого ружья. Бош усмехнулся, но уступил. Пальба вслед побежденным гвардейцам прекратилась, и вскоре улица опустела.       Баррикаду охватила общая эйфория радости от первой одержанной победы. Раздавались радостные возгласы, повстанцы братались и обнимались друг с другом, и Грантер позволил себе на секунду забыться и поддаться этому единому порыву торжества.       Революция побеждала, он видел это своими глазами, и, кто знает, возможно, у них появлялся реальный шанс выбраться отсюда без всякого побега, на который Анжольрас, конечно, не пойдет по своей доброй воле. И Грантер радовался и смеялся вместе со всеми – он был жив, Анжольрас был жив и даже не ранен, они победили и, возможно, победят и вновь.       Но всеобщее ликование уже вскоре сменилось мрачной скорбью по убитым и раненым товарищам. Жертв было не так много, но все же они были. Грантер видел, как несколько трупов отнесли вниз, в подвал пустующего здания кафе.       – Эй ты! Чего стоишь?! Лучше помоги мне! – крикнул ему кто-то и, оборачиваясь на голос, Грантер увидел невысокого коренастого человека в очках, который с трудом тащил на себе чье-то бездыханное тело. Однако когда Грантер подбежал к нему, чтобы помочь, его ноша вдруг зашевелилась, издавая болезненный стон.       – Он жив!       – Пока жив, – мрачно отозвался человек в очках. – И его жизнь сейчас напрямую зависит от твоей расторопности.       Раненых сносили на первый этаж кафе, опуская на длинный обеденный стол – единственный предмет мебели, не использованный для строительства баррикады и, очевидно, специально оставленный для этих целей.       Человек в очках, которому Грантер помог донести раненого, деловито суетился и, судя по его действиям и коротким приказам, он был врачом и звали его, как выяснилось, Лессепс. Ему помогали еще двое медиков, правда, те были моложе и менее опытны в подобных делах. Но втроем им все равно было не справиться со всеми ранеными, поэтому Лессепс привлекал и посторонних, в том числе и Грантера, который так неудачно попался ему под руку.       – Будешь держать этого юнца, пока я извлекаю пулю, – сказал врач тоном, не требующим возражений. – Только крепко. Постарайся сделать так, чтобы он дергался в процессе как можно меньше.       – Легко сказать, – проворчал Грантер, но все же мертвой хваткой вцепился в раненого студента. Ситуацию усложняло то, что тот находился в сознании. В полном сознании. Ему в рот влили алкоголь, но это не способно было притупить боль. Так же как кусок ткани, втиснутый ему между зубов, не мог заглушить сдавленные почти нечеловеческие хрипы, вырывавшиеся из его горла, когда умелые руки врача проникали вглубь растерзанной плоти, нащупывая пулю. Грантер с трудом удерживал мечущегося под ним в болезненных судорогах раненого, и его агония, казалось, передавалась и ему самому.       Грантер не раз попадал в передряги, не раз он ввязывался в уличные пьяные драки. Ему приходилось сбивать до крови костяшки пальцев, ему ломали нос, выбили зуб однажды, но вся та боль, которую ему доводилось испытывать в своей жизни, кажется, не шла ни в какое сравнение с тем, что сейчас испытывал этот человек, пригвожденный к столу весом его тела. Каждый отчаянный стон этого несчастного пронзал Грантера насквозь, пуля все никак не выходила, а от тошнотворного запаха крови все плыло перед глазами.       Грантер, кажется, что-то говорил ему, пытался помочь хотя бы словами, но слова были ничтожны и беспомощны. И когда Лессепс наконец победоносно достал пулю и позволил ему отпустить раненого, Грантер увидел, что его собственные руки мелко подрагивают от нервного напряжения и ужаса увиденного. И он никак не мог избавиться от одной единственной мысли, отдававшейся в его измученном воспаленном сознании, – победа баррикады, даже победа всей чертовой революции не гарантировала жизни отдельного человека. Несколько трупов уже лежали внизу, несколько человек испытывали страшную агонию болезненных ран, а это было только начало. И это была победа, не поражение.       Грантер помог врачу забинтовать рану повстанца, который, на свое счастье, все же погрузился в спасительное забытье.       – Страшные муки, да? – спросил его Лессепс. Очевидно, все мысли Грантера красноречиво отражались на его лице. – Столько мучений и, причем, неизвестно, выживет ли он. Стоило ли это того.       Грантер нервно сглотнул.       Его помощь больше не требовалась, и он вышел на улицу, спасаясь от тяжелого запаха крови, которым сам, кажется, пропах насквозь. Уже стемнело, и Грантер подставил лицо ночной прохладе, пытаясь успокоить нервы. Несколько секунд он стоял так, медленно приходя в себя и вытесняя страшные образы растерзанной человеческой плоти из своей головы.       – С тобой все в порядке?       Грантер распахнул глаза, возвращаясь в реальность, и увидел перед собой Анжольраса, внимательно изучающего его обеспокоенным взглядом.       – Все в порядке, – кивнул он. Потому что с ним действительно все было в порядке, в отличие от тех несчастных, с которыми возились медики внутри здания.       Грантер обвел взглядом Анжольраса. Тот где-то оставил свой редингот, и сейчас, несмотря на вечерний холод, на нем были лишь расстегнутый жилет и рубашка, правый рукав которой был окрашен кровью. Грантер заметил это только сейчас и вздрогнул, тут же чувствуя, как внутри нарастает ужас.       – Ты ранен?       Он содрогнулся от одной мысли, что пуля могла застрять, и Анжольрасу придется пережить то, что только что пережил тот несчастный студент.       Но, к счастью, Анжольрас лишь улыбнулся и покачал головой.       – Пустяки. Успокойся. Это не ранение. Немного поцарапал руку обо что-то, когда взбирался наверх баррикады.       – Господи… Не ранен. Слава богу… – прошептал Грантер, забываясь на секунду и прижимая ладонь к своему мокрому лбу.       Анжольрас внимательно рассматривал его перепачканную в крови одежду и наконец догадался:       – Ты помогал раненым?       Грантер кивнул. Он хотел бы закончить на этом, но неожиданно слова вдруг полились из него потоком, а страшные образы изуродованной плоти вновь промелькнули перед глазами.       – Черт побери, это страшно. Я не ожидал… Черт. Я рассчитывал на большую стойкость со своей стороны. Но это ужасно. Правда. Я не завидую им. Наверное, умереть проще. Чтобы не испытывать эту жуткую боль. Не хотел бы я…       – Хватит, – сурово оборвал его Анжольрас, с силой встряхивая его за плечи. – Даже не думай.       Грантер сделал глубокий вздох.       – В следующий раз я останусь с тобой внизу, – заявил он, уверенно встречаясь с Анжольрасом взглядом.       – Нет, – решительно возразил тот.       – Справедливость и равенство, Антуан. Не за них ли ты пришел сражаться? Так следуй сам тогда своим чертовым надуманным принципам! – крикнул он жестоко. Пожалуй, слишком жестоко, потому что Анжольрас отшатнулся, опуская руки. Но сожалея о собственной резкости, Грантер сам поймал его за запястье и уже спокойно, но настойчиво сказал:       – В следующий раз я буду рядом с тобой. Внизу.       Ответ был по-прежнему «нет», но у Грантера уже не было сил спорить. И он безропотно подчинился, когда Анжольрас обнял его за плечи увлекая за собой. Они вдвоем устроились у основания баррикады и измученный переживаниями сегодняшнего дня. Грантер заснул почти мгновенно, утыкаясь лицом Анжольрасу в шею. Все на свете казалось таким далеким и неважным в этот момент. Какие-то обиды и взаимные недомолвки отступали, и оставался лишь страх.       – Мы выиграли, но так много проиграли одновременно, – сквозь дрему прошептал Грантер. И Анжольрас не мог с ним не согласиться.