Новая жизнь

      Несмотря на усталость, Анжольрас все никак не мог заснуть. Между тем, на баррикаду опустилась ночь, и большая часть бойцов воспользовалась возможностью непродолжительного отдыха в преддверии завтрашнего дня. Впрочем, к кому-то сон не шел: где-то вдалеке слышался приглушенный разговор, в воздухе чувствовался запах табака – возможно, дозорный выкуривал трубку, коротая время.       Анжольрас же смотрел в темноту из-под опущенных ресниц, терзаемый собственными мыслями и так резко нахлынувшими на него воспоминаниями. Вероятнее всего, картины прошлого вдруг возникли в его голове с поразительной ясностью, потому что ситуация повторялась. Анжольрас словно проживал собственную жизнь по второму кругу, – и каждый повторный виток возвращал в его памяти забытое.       Тогда зимой он с ужасающей отчетливостью вспомнил каждое совершенное им убийство, когда спустил курок, убивая старика Гобо. И обращенные к нему в предсмертной судороге лица чередой промелькнули перед его глазами.       И сегодня, взбираясь на баррикаду, глотая горький дым и стреляя в огненное марево, Анжольрас одновременно видел, отчетливо видел, как уже делал это раньше. И в лицах сражавшихся с ним плечом к плечу бойцов он различал неясные очертания забытых, но когда-то отчаянно дорогих ему людей. И Комбефер, чье имя он шептал когда-то в своих снах, наконец обрел облик. Анжольрас видел его, видел отчетливо, смотрел в его теплые лучистые глаза сквозь стекла очков и слышал его мягкий голос, который говорил ему: "Послушай, давай пощадим его". Но Анжольрас знал, что он выстрелил все равно. В этого юношу-артиллериста. Ведь это был артиллерист, человек по ту сторону баррикады. Теперь Анжольрас знал. Теперь он вспомнил.       "Раскаяние в убийстве человека сильнее, чем радость служения человечеству", – звучал в его голове голос Комбефера, и Анжольрас воочию видел, как место убитого им артиллериста занимает другой. Лишь несколько секунд, всего несколько секунд стоила жизнь убитого им человека.       Второе убийство Анжольрас помнил столь же отчетливо. Это был один из своих, здоровяк огромного роста, жалко согнувшийся перед ним и молящий о пощаде. Анжольрас помнил собственную злость и гнев, помнил, как спустил курок, но отчаянно не мог вспомнить причины столь сурового приговора тому человеку. Чем было заслужено столь жестокое наказание? Что должен был сделать тот человек, чтобы быть застреленным своим же?       Мысли Анжольраса блуждали дальше, перед глазами вновь мелькали лица его друзей. Да, это были его друзья, его соратники – в этом он был уверен. Он вспоминал их, мог назвать черты их характера, видел, как они сидят у подножия баррикады, стучат по беззвучным клавишам сломанного пианино, смеются, переговариваются друг с другом о чем-то… Анжольрас вспомнил. Вспомнил их всех. Их было семеро. И еще восьмой, пришедший к ним позже и спасший баррикаду. Отчаянный и легкомысленный. Он, кажется, был глупо влюблен, но предпочел революцию и вернулся, спасая их всех в последний момент. Анжольрас помнил их, помнил их лица, их поведение, помнил смерть одного из своих товарищей, взятого в плен и расстрелянного гвардейцами. Но отчаянно не помнил имен. Ни одного имени, кроме имени Комбефера. Если бы он услышал их имена, то непременно бы узнал и легко сопоставил с улыбающимися ему из прошлого лицами. Но он не помнил. Не помнил совсем. Грантер должен был знать. Можно было спросить его. Вряд ли бы тот стал скрывать. Смысла в этом уже не было. Анжольрас вспоминал. Почти вспомнил все сам.       И странным было лишь то, что среди всего этого калейдоскопа лиц в его голове не было Грантера. Он не промелькнул в его воспоминаниях ни разу. Анжольрас не видел его стоящим на баррикаде, не видел его вместе со всеми остальными вечером после сражения. Будто Грантера и не было там вовсе. Но в то же время Анжольрас знал, что он там был. Ведь именно Грантер спас его, вытащил с баррикады. И это противоречие никак не укладывалось у Анжольраса в голове. Впрочем, он списывал все на неполноту собственных воспоминаний, надеясь, что с каждой последующей атакой картина прошлого в его голове будет проясняться. И возможно, в его памяти возникнет, наконец, и образ Грантера.       Однако была еще одна вещь, которая никак не давала Анжольрасу покоя. И это был он сам. Он сам в прошлом. Анжольрас одновременно был тем человеком и одновременно не был. Он видел собственные поступки своими же глазами и в то же время смотрел на себя будто бы со стороны. И идеи, жившие тогда в его сердце, казались ему достойными и правильными и сейчас, но одновременно что-то в них неуловимо виделось ему в корне неверным, хотя сам он и не мог понять что. Он обретал себя прошлого шаг за шагом, воспоминание за воспоминанием, по крупицам восстанавливая собственное «я». И все же что-то в нем неуловимо изменилось, что-то стало чуждым будто бы навсегда.       Анжольрас вздрогнул от неожиданности, чувствуя, как теплая ладонь Грантера накрыла его холодные пальцы.       – Ты замерз, – прошептал тот хриплым ото сна голосом.       Это был не вопрос, а утверждение, но Анжольрас все равно отрицательно покачал головой, хотя ночной воздух, и правда, неприятно холодил кожу. Впрочем, его заледеневшие руки постепенно согревались в теплых ладонях Грантера.       – Пойдем внутрь, – предложил тот, но Анжольрас знал, что не стоит этого делать. Внутри были раненые. Грантер слишком тяжело реагировал на их страдания. Поэтому идти внутрь, слушать болезненные стоны, вдыхать запах крови и спирта Анжольрас не хотел. Поэтому вновь отрицательно качая головой на предложение пойти внутрь, Анжольрас уткнулся лицом Грантеру в шею и закрыл глаза. Тот заерзал и через мгновение укрыл его собственным картузом. Сил возражать уже не было, а ощущение тепла было настолько приятным, что Анжольрас позволил себе эту слабость и, невесомо поцеловав Грантера в колючую щеку, наконец задремал на его плече.       Но его сон был недолгим. С рассветом баррикада поднялась, отражая новую атаку. Грантер на этот раз остался внизу. Сражался плечом к плечу рядом с Анжольрасом, который с трудом, но все же подавил в себе желание поставить собственные чувства выше понятий о равенстве и справедливости.       Они победили вновь. Но в этот раз победа далась еще более тяжело. Гвардейцев по-прежнему было не так много, повстанцы побеждали их за счет числа и высоких стен баррикады, служившей им защитой, но все же сражались солдаты лучше, они были обучены и хорошо организованы, и каждый из них стоил десяти студентов, многие из которых впервые держали в руках ружье.       И вновь были убитые и раненые. Еще больше раненых и убитых. Анжольрас видел, как прямо перед ним повалился скошенный пулей рабочий и сквозь туман времени, сквозь ликование победы, перемежавшееся со стенаниями раненых, он видел падение, кровавый итог того восстания, которое он сам возглавлял в прошлом. И глядя в черные дула ружей, направленных на баррикаду, он с поразительной отчетливостью вдруг вспомнил, как «умер» он сам: расстрелянный в одиночестве лидер баррикады. Единственный выживший и убитый последним, будто судьбе было угодно, чтобы перед смертью он своими глазами увидел гибель всех своих друзей, всех тех людей, которых он повел за собой, увидел крушение собственных идеалов, обратившихся в кровь и насилие.       Анжольрас заметил, как улыбается Бош, торжествуя победу, и с содроганием узнал в нем прошлого себя. Отчасти. Всего на секунду. Но все же узнал.       Пытаясь избавиться от наводнивших сознание образов прошлого, Анжольрас искал глазами Грантера, но того не было видно нигде поблизости. С ним точно все было в порядке – в этом Анжольрас успел убедиться, прежде чем тот спустился с баррикады, теряясь из виду. Наконец он появился, вновь с медиками. Очевидно, Грантер, как и в прошлый раз, помогал относить раненых внутрь. Анжольрас был поражен – при всем отсутствии внутренней стойкости Грантер компенсировал собственную слабость силой сочувствия и доброты. Что до Анжольраса, то он, кажется, всегда только и делал, что обращал сочувствие и доброту в стимул внутренней стойкости, думая, что так лучше. Но лучше ли, в действительности?       Он хотел было уже последовать за Грантером, но его внимание вдруг привлек ожесточенный спор на другом конце баррикады, который, очевидно, велся уже давно, но сейчас перешел на высокие тона, больше напоминания уже взаимный поток оскорблений.       Анжольрас направился в сторону спорящих, желая узнать, что происходит, но его опередил Бош, грубо встряхивая одного из не унимавшихся студентов и спрашивая того:       – В чем дело?       Студент смерил его странным полубезумным взглядом, тут же обращая весь свой гнев против него:       – Руки прочь от меня! Я принял решение! Я ухожу с этой чертовой баррикады! И меня никто не остановит!       Анжольрас видел, как испуганно дернулся второй из споривших, пытаясь заглушить говорящего собственными словами, собственными извинениями, в страхе косясь на Боша и пытаясь убедить грозного командира баррикады, что его друг не в себе.       И суть спора стала мгновенно ясна Анжольрасу. Этот глупый студент, кричавший о том, что хочет уйти, похоже, действительно обезумел. И причиной был страх, непреодолимый страх смерти. Из торопливых срывающихся объяснений другого участника спора Анжольрас уяснил, что студент чудом избежал пули. Он уже смотрел в дуло ружья, как вдруг целившегося в него гвардейца убил кто-то другой. Близость собственного конца, очевидно, и обусловила это временное помутнение рассудка, потому что лишь помешательством можно было объяснить поведение человека, громогласно заявлявшего о своем намерении уйти.       – Никто не уйдет с баррикады, – грозно повторил Бош то, что говорил уже не раз. Он резко отпустил студента, и от неожиданности тот пошатнулся, еле удержавшись на ногах, но, тем не менее, все не унимался:       – Ты меня не остановишь! Никто меня не остановит! – продолжал кричать он.       В одну секунду Бош вскинул карабин, приставляя дуло прямо ко лбу мгновенно сжавшего зубы студента. Наблюдавший за этой сценой Анжольрас инстинктивно сжал в руке собственный пистолет.       – Не позорь баррикаду, трус, – медленно и отчетливо проговорил Бош. – Может хоть собственное малодушие заставит тебя угомониться? Еще одно слово – и я пристрелю тебя как предателя.       Студент смотрел на него в упор, зло и упрямо, но не сказал больше ни слова. Пистолет был опущен. Неприятная сцена завершилась, и Анжольрас развернулся, направляясь к опустошенным домам, чтобы найти Грантера. Но вдруг позади вновь раздался отчаянный крик и призыв остановиться. Кричал друг того студента, из-за которого и начался весь этот конфликт. И, кажется, этот безумец действительно тронулся головой, потому что, оборачиваясь, Анжольрас увидел, как тот неуклюже, но решительно взбирается на баррикаду с явным желанием оказаться по ту сторону улицы и бежать, пока путь к отступлению был свободен.       – Остановись немедленно! – крикнул ему в спину Бош, но студент его не слушал, взбираясь все выше.       Бош выстрелил, намеренно промахиваясь, очевидно в попытке испугать беглеца и заставить спуститься. Но тот лишь обернулся и злобно прокричал в ответ:       – Я хочу жить, чертовы смертники! И вам меня не остановить! Никому меня не остановить!       – Своим побегом ты предашь всех, кто остается сражаться! – крикнул его друг.       – Предашь наши идеи! Предашь республику! – заорал кто-то в толпе.       – К черту республику! – закричал в ответ этот безумец, взбираясь наконец на самый верх и гордо распрямляя плечи. – Я лишь хочу…       «Жить», – мысленно завершил за него каждый, но сам он сказать этого не успел. Бош выстрелил. В этот раз прицелившись точно. Студент упал, словно подкошенный, и его тело с глухим звуком скатилось вниз к подножию баррикады.       Анжольрас, оттесненный толпой, даже не сразу понял, что произошло. Не сразу поверил, что Бош, и правда, оказался способен на нечто подобное. Но протиснувшись вперед и своими глазами увидев бездыханное тело, он содрогнулся.       Воспоминания вновь нахлынули на него волной. Он вспомнил. Вспомнил седовласого старика, высунувшегося из-за ставен и отказавшегося отворять им дверь. Вспомнил высокого коренастого повстанца, который, не колеблясь, выстрелил в него. И вспомнил, как потом спрятал в карман жилета часы и выстрелил сам.       И сейчас Анжольрас сжимал в руке пистолет. Он мог вытянуть руку и убить Боша. Одним движением. В одну секунду. Убийством за убийство. Насилием за насилие. Это было бы справедливо. Но чей-то голос внутри него говорил: «Не уподобляйся ему». Кажется, это была Бланш. «Это неразумно, Анжольрас. Подумай об остальных. Что начнется на баррикаде, если ты выстрелишь?» – взывал к его разуму Комбефер.       И Анжольрас опустил руку. Его переполнял гнев, он глотал собственную ярость, до боли впиваясь ногтями в ладони, но что мог изменить его выстрел? Ничего. А люди вокруг него уже начинали шептаться о том, что Бош поступил правильно.       И если раньше Анжольрас все же лелеял призрачную надежду на то, что жестокость Гюстава Боша – это все же слова, то сейчас он убедился в том, что с баррикады действительно не уйдет никто. По крайней мере, живым. Либо они победят все вместе, либо все вместе погибнут.       Боясь, что он все же сорвется, если пересечется с Бошем хотя бы на секунду, Анжольрас поспешил уйти. Он резко развернулся и встретился глазами с Ле Руа стоявшим чуть позади него, наискосок. Краем глаза он заметил, что тот торопливо убирает пистолет. И Анжольрас понял, что Ле Руа целился в него, готовый выстрелить, если бы опасность угрожала Бошу.       – Ты жалок, Огюст, – бросил он ему холодно, и тут же потерял к поэту всякий интерес, продолжая искать глазами Грантера.       Толпа постепенно рассеивалась, и вскоре Анжольрас увидел его. Грантер стоял вдалеке и не мигая смотрел пустыми глазами туда, где только что был убит студент.       – Мы никогда не выберемся отсюда, – прошептал он, когда Анжольрас подошел к нему. – Никогда.       Грантер вцепился дрожащими пальцами в его руку, оставляя на его белой рубашке темные пятна крови.       – Никогда, – повторил он, так и не отводя глаз от бездыханного тела, которое убирали с баррикады прочь. Анжольрас с силой сжал его подбородок, заставляя перевести взгляд на себя.       – Не смотри туда. Хватит, – сурово приказал он, и Грантер закрыл глаза, упираясь лбом ему в плечо.       – Успокойся. Все хорошо. Мы победим. Ты же видишь, что мы побеждаем? – говорил Анжольрас перебирая пальцами его растрепавшиеся спутанные волосы.       Грантер ничего не отвечал, но на секунду Анжольрасу показалось, что он вдруг усмехнулся – горько и безнадежно – в ответ на его слова.       – Там двое умерли, – чуть слышно сказал он после некоторого молчания, поднимая голову. – Двое из тех, кого врачи пытались спасти после первой атаки.       Анжольрас сглотнул.       – Лучше бы сразу их убили, да? Столько мучились и все напрасно… – продолжал Грантер, но Анжольрас перебил его, упрямо повторяя:       – Мы победим. Силы гвардейцев на исходе. Мы выиграем. Наша баррикада выстоит…       – Но это не значит, что выстоим мы. Ты или я, Антуан, – заметил Грантер, грустно улыбаясь. И Анжольрас нахмурился, резко отстраняясь от него. Он и сам боялся подобного исхода, но слышать это от Грантера было слишком страшно, слишком больно и просто невыносимо.       – Довольно с меня этого пессимизма! – осадил его Анжольрас, обращая собственный страх в гнев. – Хватит! Мы победим! И когда я говорю «мы», то я имею в виду тебя и меня! Мы победим!       Анжольрас не знал, откуда в нем вдруг воскресло это невероятное упорство, непреклонная практически абсолютная вера в собственные силы. Были ли причиной этому ожившие воспоминания? Говорил ли в нем тот Анжольрас из прошлого, который не боялся ничего, ни в чем не сомневался и до самой своей смерти не знал поражения? Или, возможно, эта яростно зажегшаяся в нем вера была отражением того катастрофического безверия, которое Анжольрас вдруг увидел в глазах Грантера? Безверие в глазах человека, который еще несколько дней назад доказывал ему, что они обязательно спасутся. А, может, причина была и не в этом, а лишь в том, что Анжольрас не мог позволить себе потерять еще одного отчаянно дорогого ему человека.       И он верил. Странно верил в то, что они смогут победить. И отчаянно хотел, чтобы и Грантер поверил. Снова поверил в него. Поверил в то, что у них еще есть шанс.       – Веришь мне? – спросил Анжольрас, выдыхая и напряженно ожидая ответа. «Верю в тебя», – звучал в его голове голос Грантера, который он слышал то ли в прошлой, то ли в этой жизни, то ли в обеих сразу.       Но Грантер, который смотрел на него сейчас, лишь усмехнулся горько, коснулся его руки и ответил глухо:       – Я тебя люблю.       И больше ничего. И как бы ни любил его Анжольрас, в этот момент ему нужны были совсем другие слова. И все же, очевидно, Грантер не мог их ему сказать. Потому что не чувствовал. Он говорил все не то, говорил совсем другое.       – Если меня ранят, то убей меня сразу. Не хочу, чтобы мне кромсали все внутренности, вытаскивая пулю. Потом все равно только смерть от гангрены.       – Замолчи немедленно, – грубо оборвал его Анжольрас, и Грантер замолчал мгновенно, испуганный и ошеломленный его реакцией. – Я сказал, что мы победим, значит, так и будет! – упорно продолжал Анжольрас, оттесняя его к стене. – Верь мне!       – Антуан, я верю. Успокойся, – Грантер сжал в ладонях его лицо, нежно проводя пальцами по его щекам. – Успокойся. Я верю.       Это звучало искренне, и Анжольрас нервно выдохнул, приходя в себя. Он услышал то, что хотел, чувствуя странный прилив сил, будто его собственная возможность что-то изменить напрямую зависела от того, насколько верит в него Грантер.       И Грантер верил. Верил ему. Верил в него. Анжольрас видел это в его глазах, когда на следующий день они поднимались на баррикаду вновь, отражая очередную атаку. Измученные и уставшие, они все еще сражались и по-прежнему побеждали. И по-прежнему большими жертвами. Но все же. Побеждали. Победили вновь.       Проводив взглядом отступающие остатки войск, Анжольрас спустился вниз, по привычке ища глазами Грантера. Тот сидел в другом конце баррикады, очевидно, утомленный сражением и тяжело облокачиваясь о какие-то обломки.       – Мы победили! Снова! Я же говорил! Такими темпами недалеко и до победы революции! Республика возможна! Мы побеждаем! Посмотри! – громко говорил Анжольрас, приближаясь к нему быстрым шагом. По венам разливалась эйфория, и он не сразу заметил странное болезненное выражение на лице Грантера, когда тот обернулся на звук его голоса.       – Все в порядке? – спросил Анжольрас просто по привычке, не вкладывая в эти слова ни смысла, ни беспокойства. Собственная неуязвимость кружила ему голову, а одержанная в очередной раз победа опьяняла. И он даже не сразу понял, почему Грантер вдруг опустил взгляд, будто бы виновато, и чуть слышно ответил:       – Не совсем.       – В чем дело? – спросил Анжольрас, наконец чувствуя нечто неладное. Но к тому, что последовало дальше, он все равно оказался не готов. Слишком не вязалась действительность с его мечтами, с его устремлениями, с его безудержной верой в себя. Все рухнуло в одно мгновение, когда Грантер вместо ответа распахнул одной рукой свой темный жилет, и Анжольрас явственно увидел пятно крови, расползавшееся на белой ткани его рубахи.       Он вздрогнул, пронзенный насквозь страшной действительностью. Калейдоскоп лиц и смертей вновь промелькнул перед его глазами, и Анжольрас замер, пораженный осознанием собственного бессилия, прошедшего сквозь каждый нерв в его теле. Он просил Грантера поверить в него, обещал победить, но не оправдал его веры.       И в этот момент Анжольрас понял всю глупость собственной бравады. Всю несбыточность собственных надежд. Свою катастрофическую слабость и неспособность что-либо изменить.       Потому что теперь они с Грантером действительно были обречены. И даже победа баррикады, победа всех баррикад Франции уже не значила ничего.