Новая жизнь

      Анжольрасу понадобилось несколько секунд. Несколько секунд, чтобы прийти в себя и побороть захлестывающее с головой отчаяние. Времени на это у него не было, и собственной слабости он уступать не собирался. Он сделал глубокий рваный вдох, до боли впился ногтями в кожу собственных ладоней и вскинул голову со всей решительностью человека, намеренного бороться до конца. Грантер был ранен, но, судя по всему, не тяжело, и Анжольрас знал, что нужно делать.       – Все будет хорошо, – решительно заверил он, то ли Грантера, то ли самого себя на всякий случай. – Можешь встать?       Ответом ему был отрицательный знак головой, что заставляло думать, будто ранение серьезнее, чем казалось на первый взгляд. Еще больше настораживало то, что Грантер не просто не хотел вставать, но даже сделал какое-то неясное движение, будто бы пытался отодвинуться от Анжольраса. Тем не менее, тот сделал шаг вперед и наклонился с твердым намерением поднять Грантера на ноги. Пулю нужно было извлечь как можно быстрее. Странное поведение Грантера могло объясняться его испугом, болью или же просто тем, что из-за ранения он смутно воспринимал происходящее. Но Анжольрас не должен был терять голову, он знал, что нужно делать и знал, что стоит поспешить.       – Иди сюда, я помогу, – сказал он, осторожно притягивая Грантера к себе и пытаясь приподнять и снова встречая слабую попытку сопротивления – Анжольрас явственно это чувствовал.       – Тебе больно так? Как лучше мне тебя взять? – спросил он обеспокоенно, решая, что причиной является та боль, которую вызывают у Грантера резкие движения. – Николас, потерпи немного. Сейчас Лессепс посмотрит твою рану, перевяжет ее. Все будет в порядке.       – Мне кажется, пуля внутри, – прохрипел Грантер. – Я не уверен, но... – он запнулся и больше не сказал ни слова.       И Анжольрас вынужден был заполнять страшное молчание собственными словами.       – Если это так, то пулю достанут, – сказал он, упорно продолжая тащить Грантера на себе в сторону дома, куда сносили и остальных раненых. – Не бойся. Все будет хорошо, – Анжольрас вновь предпринял попытку успокоить его, но, кажется, сделал лишь хуже. Здоровой рукой Грантер до боли вцепился в его плечо и замедлил и без того тяжелый шаг, чуть слышно спрашивая:       – Зачем столько мучений, если я все равно умру? Как те двое из первых раненых. У них ведь тоже были несерьезные ранения. Но здесь нет шансов…       – Шансы есть! – упрямо возразил Анжольрас, преодолевая его сопротивление и продолжая тянуть за собой вперед.       – Будь милосерден, Антуан. Пожалуйста, – торопливо шептал Грантер, болезненно кривясь. Видимо, он действительно был не в полном сознании или же его разум застилал этот странный страх перед жуткой болью, которую он до этого воочию наблюдал со стороны, а теперь вынужден был испытать сам. – Я не хочу этого, – продолжал хрипло просить он. – Этой бесполезной боли, Антуан. Не хочу этой бесполезной боли...       Анжольрас слушал это, и у него разрывалось сердце. Он бы хотел взять на себя боль Грантера, его страдания, поменяться с ним местами. Но он был бессилен. Бессилен сделать что-либо, чтобы помочь. И лишь неумолимо продолжал тащить его вперед к призрачной надежде спасения через страшную боль.       Понимая, что его слова уходят в пустоту, Грантер замолчал и прекратил всякое сопротивление. Он безвольно обмяк в руках Анжольраса, будто позволяя тому полностью распоряжаться собственной судьбой, как вздумается. Грантер следовал за ним сейчас, как следовал за ним всегда прежде. Как следовали за Анжольрасом все эти люди на баррикаде, как последовали за ним когда-то его друзья. Анжольрас обещал им счастье, республику, победу. Обещал и продолжал обещать, что все будет хорошо. Но оглядываясь в прошлое, он понимал, что ни одно из данных им обещаний не было выполнено. И он совсем не был уверен, что сможет выполнить обещанное сейчас. И все равно продолжал твердить Грантеру, словно заклинание:       – Все будет в порядке. Ты справишься. Все будет в порядке.       Слова смешивались с их тяжелым прерывистым дыханием, с шумом баррикады и вряд ли достигали измученного сознания Грантера. Но Анжольрас продолжал повторять их все равно. Не только для Грантера. Для себя.       Сам же Грантер больше не говорил ему ничего, пока Анжольрас не передал его наконец в руки Лессепса. Изучив рану, врач вынес вердикт, что пуля застряла внутри.       Скрипнув зубами от злости и отчаяния, Анжольрас вцепился пальцами в деревянную поверхность стола, воочию представляя, как сейчас ему придется увидеть боль и страдания Грантера, как придется держать его, слышать его крики, стоны, возможно, мольбу, когда будут разрезать живую плоть…Но Грантер вдруг взглянул на него затравленно и, тут же опуская взгляд, сказал:       – Я не хочу, чтобы ты это видел. Не хочу, чтобы ты присутствовал. Приведи кого-нибудь другого, кто будет меня держать.       Анжольрас вздрогнул, пораженный. Он не понимал причин: пытался ли Грантер оградить его, потому что думал о его чувствах, был ли на него зол или что-то еще – Анжольрас не знал. Он сделал попытку возразить, но его тут же перебил Лессепс. Спорить сейчас, и правда, было глупо, и раз Грантер просил его уйти, то Анжольрас готов был подчиниться, как бы ни хотел он сам быть рядом.       И, кусая губы от глупой обиды и собственной беспомощности, он вышел за дверь, оставляя Грантера на попечение Лессепса и Карно, которого он привел вместо себя.       И стоя на улице, Анжольрас слушал сдавленные крики, приглушенные куском материи, втиснутым Грантеру между зубов и еще острее ощущая собственное бессилие.       Ему казалось, что это продолжалось вечно, бесконечно долго. Все его тело было болезненно напряжено, а по нервам проходила странная фантомная судорога, будто он мог ощущать боль Грантера, хотя не мог, конечно. Отчаянно не мог разделить ее с ним и взять на себя хотя бы часть. Анжольрас всегда считал себя сильным человеком, способным на многое, способным изменить все, перекроить коренным образом. Но что толку было от всей его силы сейчас, когда он беспомощно стоял под дверью, зная о страданиях самого дорогого ему человека и не в силах ему чем-либо помочь. Он никогда не мог никому помочь. Ни разу. Он лишь усугублял страдания и вел за собой на смерть. А сам всегда так несправедливо оставался неуязвим.       Наконец усталый Карно вышел на улицу, молча кивая Анжольрасу в сторону двери. Грантер сидел на стуле, измученный, с болезненной судорогой на лице. На его плечи была накинута грязная, перепачканная в крови рубаха, а сам он держался здоровой рукой за больное плечо, перебинтованное какой-то сомнительной материей.       Анжольрас сделал шаг навстречу ему, но его окликнул Лессепс и, попросив на пару слов, отвел его в сторону. Но первым говорить начал Анжольрас, теряя голову от страха и беспокойства.       – Насколько все серьезно? – он снизил голос, чтобы Грантер не мог слышать их разговор.       – Ранение несерьезное само по себе, – ответил ему врач. Но эти обнадеживающие по своему смыслу слова никак не вязались с его мрачным лицом. И это противоречие тут же разрешилось, когда Лессепс продолжил свою мысль:       – Ранение несерьезное, – повторил он. – Но если мы не победим в ближайшие дни, если так и будем оставаться пленниками этих стен, то не думаю, что у твоего друга есть шанс.       Анжольрас вздрогнул, а врач продолжал говорить:       – Двое из раненых во время первой атаки умерло. Еще пятеро умрут в эту ночь, возможно, ближе к рассвету. Мы ничего не можем сделать, не имея необходимых инструментов, перевязывая раны грязными тряпками, первыми попавшимися под руку. Даже алкоголь уже на исходе. Мы вытаскиваем их с того света, то смерть забирает их обратно, через несколько дней. В страшных мучениях.       Лессепс сделал короткую паузу, заглядывая Анжольрасу в глаза.       – Я вижу, как он тебе дорог. Поэтому лишь хотел предупредить: готовься к худшему.       Анжольрас отпрянул, совершенно пораженный его словами. Он оглянулся, перехватывая затуманенный болью взгляд Грантера, и, оставляя Лессепса, направился к нему. И за эти десять шагов по грязному полу бывшей таверны в его голове пронеслось множество мыслей. Но ясно было одно – он должен был увести Грантера отсюда. Любой ценой. Он мог бы отвести его к Реньо и Беатрисс – те, вряд ли, на баррикадах, Анжольрас слишком хорошо знал Реньо – тот, был против всего этого. Можно было бы оставить Грантера у них, они бы выходили его. Непременно. И все бы обошлось. Грантер бы выжил. Не умер из-за этого глупого пустякового ранения. А сам бы Анжольрас вернулся на баррикаду, потому что не мог предать людей, пришедших сюда за ним, не мог предать Боша, которому вряд ли удалось бы сдержать всеобщее брожение, непременно последовавшее бы за его побегом. Сам Анжольрас вернется, но ему, во что бы то ни стало, нужно было вытащить отсюда Грантера.       И был лишь единственный способ осуществить задуманное.       Анжольрас резко остановился на полпути. Грантер посмотрел на него в замешательстве и глухо произнес его имя, будто угадал его мысли. Или, возможно, просто хотел, чтобы Анжольрас подошел наконец и был рядом с ним. Но тот лишь упрямо вздернул голову с видом человека, принявшего окончательное решение.       – Я вернусь через несколько минут, – сказал он, одновременно и умоляя простить его за это, и показывая, что свое решение он не изменит. – Подожди меня. Я вернусь через несколько минут. Скоро все будет хорошо, – пусто пообещал Анжольрас, и Грантер отвел взгляд.       Воспринимая это, как молчаливое позволение, Анжольрас развернулся и быстро зашагал в сторону двери. Потому что если у него и была возможность спасти Грантера, то она находилась в руках Гюстава Боша.       Анжольрас нашел Боша в здании на другом конце баррикады, служившем им своеобразным штабом. Тот утомленно разговаривал о чем-то с Ле Руа. Тут же был и Карно, и Анжольрас понял, что, скорее всего, о ранении Грантера всем присутствующим уже известно. Он окончательно утвердился в этой мысли, когда одним кивком головы Бош велел покинуть комнату всем остальным, оставаясь с Анжольрасом с глазу на глаз.       – Гюстав... – медленно начал тот, когда дверь за последним из ушедших закрылась. Анжольрас впервые обращался к Бошу по имени, надеясь воззвать к тем человеческим чувствам, которые в нем, возможно, остались. – Гюстав, я думаю, ты знаешь, почему я пришел. Грантер ранен.       Бош посмотрел на него непроницаемым взглядом и глухо сказал лишь:       – Я знаю, Анжольрас. Сочувствую.       В его голосе слышалось искреннее сожаление, но не сочувствие нужно было сейчас Анжольрасу. Он не знал, понимал ли это Бош. Понимал ли, о чем Анжольрас будет его просить. Хотя понимал, скорее всего. Но молчал, тем не менее. Молчал, очевидно, ожидая, когда его собеседник сам озвучит собственную просьбу. И не в силах и дальше выносить эту гнетущую тишину, Анжольрас заговорил.       – Дай мне спасти его. Вытащить с баррикады, – произнес он быстро и решительно, не позволяя прервать себя и упорно продолжая: – Я лишь отнесу его в безопасное место, к нашим общим друзьям, а сам вернусь. Еще до рассвета. Я успею. Я прошу тебя, Гюстав. Дай мне спасти его.       Анжольрас впервые склонял голову перед ним, перед кем-либо. Впервые пришел просить, умолять, и слова давались ему с трудом. И в то же время молчание и бездействие было невозможным. И сколь бы дикой ни была его просьба, ему нужно было, во что бы то ни стало, чтобы Бош ее исполнил.       Но тот молчал. Молчал долго и смотрел куда-то в сторону. И когда он наконец заговорил, это было совсем не то, что Анжольрас надеялся услышать.       — Я понимаю, что твой разум застилают эмоции, друг, – медленно произнес Бош, переводя взгляд на него. – Но попытайся рассуждать здраво. Помнишь, как на днях я застрелил того обезумевшего студента, пытавшегося бежать с баррикады? Помнишь. Так вот, представь, что начнется, если кто-то узнает, что я дал тебе спасти твоего любовника. Я верю, что ты вернешься. Я абсолютно уверен в этом. Но сам факт. Мы боремся за равенство. Мы боремся в тяжелых условиях. И я не отступлюсь от суровых правил, общих для всех. Представь, что начнется на баррикаде, если я позволю тебе спасти его...       – Я умоляю тебя, Гюстав, – перебил его Анжольрас упрямо. Бош был прав, Бош был справедлив, но в данной ситуации ему было отчаянно плевать на правду и справедливость. И ему хотелось лишь одного – спасти Грантера. Любой ценой спасти Грантера.       Но его собеседник поднялся со стула и, встречаясь с ним взглядом, ответил категорично:       – Нет. Это мое последнее слово. Я свои решения не меняю. Надеюсь, ты понимаешь.       – Тогда я тоже надеюсь, ты понимаешь, что я вытащу Грантера отсюда и без твоего позволения, – зло ответил ему Анжольрас, срываясь и на секунду давая волю эмоциям.       Бош смотрел на него спокойно и безучастно.       – Отсюда есть лишь один выход, – резонно заметил он. – Тебе придется перелезть баррикаду. Тебя вместе с твоей драгоценной ношей застрелит дозорный. Если он будет колебаться, на шум приду я. А мне, как ты понимаешь, милосердие чуждо.       Анжольрас сглотнул. Он не боялся за себя, не боялся умереть, но он с отчаянной ясностью осознавал, что спасти Грантера таким образом ему не удастся. И у него не оставалось совершенно никаких шансов.       – Я умоляю тебя, Гюстав, – повторил Анжольрас. Но Бош вновь отрицательно тряхнул головой, а затем вдруг положил руку ему на плечо в странном совершенно диком в данной ситуации дружеском жесте и сказал:       – Искренне не понимаю причин твоего беспокойства, друг. Мы побеждаем. Грантер жив. Насколько я понял, ранен он несерьезно...       – Раненые умирают, Гюстав! – воскликнул Анжольрас, сбрасывая его руку со своего плеча. – Они умирают в этих условиях! Дай мне увести его отсюда! Он умрет, если чертова революция не победит завтра же на рассвете!       – Так сделай так, чтобы она победила! – крикнул Бош ему в ответ, теряя терпение. Анжольрас вздрогнул, словно от пощечины.       – Тебе, верно, смешно... – медленно и зло проговорил он, но Бош его перебил:       – Мне не смешно. Отнюдь. Но не теряй голову! Поставь себя на мое место, и ты поймешь, что я принимаю здравое и справедливое решение...       – Но оно, черт возьми, бесчеловечно! Будь милосерден! Все эти мучения, вся эта кровь, вся его боль, наша боль – все это зря!       – Если тебя так беспокоят его мучения, то в твоих силах избавить его от них. Раз ты совершенно потерял веру и все равно считаешь, что он умрет.       Анжольрас даже не сразу понял, к чему это было сказано.       – О чем ты?       Бош посмотрел на него в упор:       – Карабин-то при тебе и заряжен. Если не веришь в победу, можешь избавить Грантера от страданий.       Анжольрас отшатнулся.       – Ты, верно, совсем тронулся умом, – прошептал он.       – Видишь, значит, не все потеряно, раз пуля в висок все еще не выход. Мы победим. Рано беспокоишься, – категорично заявил Бош.       И смысла продолжать этот разговор дальше не было никакого. Анжольрас понял, что добиться чего-либо от Боша ему не удастся. И больше не говоря ни слова, он резко развернулся, направляясь к выходу.       Бош окликнул его у самой двери и, поймав его взгляд, сказал напоследок со всей серьезностью, не скрывая угрозы в своем голосе:       – Только не делай глупостей, друг. У меня рука не дрогнет, если что. Ты же знаешь.       – Я знаю, – глухо ответил ему Анжольрас, с силой захлопывая за собой дверь.