Новая жизнь

      Анжольрас совершенно не знал, что ему делать. Отчаяние захлестывало, и он шел вдоль темной стены баррикады, словно в тумане. Спасение было так близко – перелезть через обломки и в ночной тьме затеряться в переплетении улиц. Но он видел, как Карно поднимается на пост часового, и понимал, что ему ни за что не удастся скрыться вместе с Грантером незамеченным. Ни за что.       Когда он вернулся на первый этаж таверны, все уже стихло. Врачи сделали все, что было в их силах, чтобы помочь раненым товарищам, и теперь те лишь ожидали собственной участи. Грантер переместился со стула на пол, вытягивая ноги и утомленно облокачиваясь о стену. Его глаза были закрыты — казалось, он спал. Но стоило Анжольрасу переступить порог здания, как он тут же встрепенулся и сделал попытку встать ему навстречу. Но не смог, лишь скривился от боли и упал обратно. Видя его мучения, Анжольрас ускорил шаг и уже через несколько секунд опустился на колени рядом с ним.       – Я здесь, Николас. Все хорошо, – солгал он, отчаянно ясно осознавая, что и Грантер понимает, что он лжет.       Они были не одни, и излишнее проявление чувств было невозможно, поэтому Анжольрас лишь накрыл его руку своей, нервно сжимая его кисть пальцами.       – Забери меня отсюда, – прошептал Грантер, глядя на него умоляюще. Его усталое измученное лицо смотрело на Анжольраса из полумрака, и он совершенно не знал, что ответить. Он был бессилен, абсолютно бессилен. А Грантер смотрел на него лихорадочным взглядом, искал в нем защиты и опоры, которую Анжольрас не мог ему дать. И осознание этого убивало.       – Забери меня, – повторил Грантер вновь. И странно, но он попытался улыбнуться, продолжая: – Я не могу встать сам, а оставаться здесь выше моих сил. Этот запах, эти стоны. Я сам не лучше, но... – он выдохнул, то ли собираясь с мыслями, то ли превозмогая боль. А Анжольрас медленно начинал понимать, что Грантер вовсе не просит забрать его с баррикады – нет. Это собственный воспаленный разум заставил Анжольраса подобным образом истолковать его слова. Сам же Грантер лишь просил забрать его из этой комнаты, полной неприятного запаха крови и человеческой плоти. Полной страданий, которые он так не выносил и вынужден был переживать сам. Грантер просил лишь об этом. Видимо, мысль о том, что можно и нужно бежать отсюда, даже не приходила ему в голову. Видимо, он даже не надеялся, что Анжольрас сможет вытащить его с баррикады, сможет спасти. Анжольрас вспомнил их разговор в первый же день восстания, когда Грантер умолял его уйти. Он тогда ответил, что не покинет баррикаду и не предаст остальных. И видимо, Грантер считал, что даже ради его жизни Анжольрас не поступится своими принципами. И это было страшно. То, насколько ничтожной Грантер считал свою жизнь. То, что он верил, что абстрактные принципы для Анжольраса важнее его спасения. Возможно, когда-то, возможно, в теории, он так и считал, но сейчас, сидя рядом с Грантером, слушая его тяжелое прерывистое дыхание, зная о его боли и не имея возможности облегчить его страдания, Анжольрас понимал, что он готов пожертвовать и поступиться чем угодно, лишь бы его спасти. Но самое страшное было в том, что никаких возможностей для этого у него не было и его жертвы никому больше были не нужны.       – Забери меня отсюда, – повторил Грантер, и Анжольрас вздрогнул, возвращаясь в реальность. – Мне хочется побыть с тобой. Наедине. Забери меня куда-нибудь. Я больше не могу сидеть здесь. Пожалуйста, Антуан.       И очевидно, это было единственным, что он мог сделать. Анжольрас поднялся ноги и взял одну из свечей, стоявших на столе.       – Я поднимусь наверх и посмотрю. Подожди меня. Я скоро.       Грантер кивнул, слабо улыбаясь ему и шепча одними губами «спасибо». Будто было за что.       Анжольрас поднялся на второй этаж бывшего кафе. Людей там было значительно меньше. Большее число повстанцев предпочитало коротать ночь вместе у подножия баррикады или же спать в соседнем здании вдали от раненых, напоминавших им о хрупкости собственной жизни.       Анжольрас прошел сквозь большую залу второго этажа, осторожно обходя спящих, и ища глазами двери маленьких задних комнат, имевшихся в каждом трактире бог весть для каких нужд. Его поиски увенчались успехом. И вернувшись вниз, он помог Грантеру подняться и отвел его наверх, в эту пустую маленькую комнату, притворил дверь и сел на пол рядом, осторожно прижимая Грантера к себе.       – Что сказал тебе Лессепс? – спросил тот после некоторого молчания.       – Что все обойдется.       Грантер усмехнулся, но спорить не стал. И за это Анжольрас был ему благодарен, впрочем, через несколько секунд ему был задан другой вопрос, еще более неприятный, чем предыдущий.       – Куда ты уходил? – спрашивал его Грантер. – После разговора с Лессепсом ты ушел куда-то. Куда?       Анжольрас не хотел отвечать. Не хотел говорить правду. Если бы он признал, что ходил к Бошу просить за них, то это означало бы признание собственного поражения, собственного бессилия, но что самое главное безвыходности ситуации — потому что лишь в безвыходной ситуации Анжольрас мог снизойти до подобной просьбы. И саму постановку этой просьбы Грантер не должен был узнать. Не должен был знать, что Анжольрас планировал спасти его, но вернуться на баррикаду сам. Категорически не должен был, и поэтому Анжольрас молчал и медлил с ответом. Но Грантер, видимо, догадывался о чем-то сам и прошептал:       – Если что, Антуан, то не вини себя. Все же ты не бог, как бы ты ни был на него похож внешне. Не все тебе под силу и это нормально. Так и должно быть. Не вини себя, – повторил Грантер, и Анжольрас хотел бы промолчать и на это, должен был промолчать, но против воли у него вырвалось:       – А ты? Ты меня не винишь? Грантер слабо рассмеялся, взъерошив его волосы здоровой рукой:       – О чем ты? Я люблю тебя. Ты самое лучше, что было в моей жизни. Самое дорогое, что у меня есть. И я счастлив. Правда, счастлив…       Но Анжольрас не слушал его, слишком больно было слушать и слишком не вязались слова Грантера с его собственным видением ситуации.       – Но ведь все это из-за меня, – перебил он неторопливо. – Я привел тебя за собой и теперь даже не могу спасти! – Анжольрас осекся, случайно выдавая Грантеру правду обо всей безвыходности положения. Но тот лишь уткнулся лицом в его шею и прошептал:       – Я пришел сам, Антуан. Это был мой выбор. Освободи себя от этих мук. Хватит. Ты победишь. Революция победит, как ты и хотел.       – Я хочу совсем не этого. Не в этом ведь цель. Не в победе республики. Не в победе революции, – прошептал Анжольрас, на секунду прижимаясь губами к его пылающему лбу.       – Знаешь, я ведь вспомнил. Вспомнил баррикаду. Вспомнил всех моих друзей, не помню имена, но это не столь важно. Я помню себя, помню все события, всю кровь и весь ужас. И помню, как Комбефер – единственный, чье имя я все же помню, – говорил мне когда-то, что мы забываем, что человек хочет не республики, не прав и свобод, человек хочет счастья. Прежде всего, счастья. Именно оно – цель. И оно выше всех монархий, всех республик, всех революций – выше всех земных дел. Я понял это. Я осознал. Как никогда раньше.       – Получается, теперь ты помнишь все, Антуан?       – Нет. Лишь баррикаду. Но я не помню имен. И… – Анжольрас на секунду замолчал, думая, стоит ли говорить это Грантеру, но сказал все же: – Я почему-то не помню тебя. Совсем не помню тебя.       – Значит, помнишь по имени только Комбефера, – задумчиво произнес Грантер, слабо улыбаясь. – Не удивительно. Вы всегда были с ним очень близки. Он дополнял и исправлял тебя. Хороший был малый. Комбефер…       Анжольрас кивнул, чувствуя, как с каждым словом, произнесенным Грантером, воспоминания о друге становятся все ярче, все отчетливее. В памяти всплывали мелкие эпизоды из прошлого, связанные с ним: их знакомство, их споры, их примирения. Все, что было связано с ним и Комбефером, вдруг волшебным образом ожило в его памяти.       – А помнишь Курфейрака? – вдруг спросил его Грантер, и одно из безымянных лиц в его сознании вдруг обрело имя. Красивый юноша с пышными аккуратно уложенными кудрями улыбался ему сквозь сумерки времен. Анжольрас, будто наяву, слышал его звонкий смех, его веселый, полный отчаянного озорства голос…       – Помнишь Жана Прувера?       Анжольрас вздрогнул. Он помнил Жана Прувера, пылкого юношу-поэта, читавшего им всем свои стихи. «Ты помнишь все, чем жили, чем дышали, весь этот мир, все счастье, – помнишь ты?» Анжольрас помнил. Точно так же, как помнил и то, что Прувера расстреляли гвардейцы.       – Легля и Жоли? Помнишь?       Невезучий и, тем не менее, никогда не унывающий Легль и добрый вечно чем-то обеспокоенный Жоли. Воспоминания о них вызывали на губах Анжольраса печальную улыбку.       – Фейи? Ты восхищался им всегда. Баореля? Помнишь?       Анжольрас помнил. И выучившего грамоту рабочего Фейи, расписывавшего веера гражданина мира, так искренне сочувствовавшего судьбе раздираемой великими державами Польше. И крепкого Баореля, отчаянного храбреца, любителя выпить и подебоширить и все же преданного их делу до конца.       – Помнишь, иногда к нам еще захаживал Мариус Понмерси? Любил Наполеона и трясся над платком таинственной незнакомки?       Анжольрас рассмеялся. Он помнил. Помнил, что Мариус не очень-то ему и нравился. Казался слишком мягкотелым. И все же Мариус присоединился к ним и в решающий момент спас всю баррикаду.       – Я помню. Помню всех, – прошептал он. И Грантер вдруг замолчал. В нем будто происходила какая-то внутренняя борьба, но через несколько секунд он все же открыл рот, чтобы сказать:       – Что до меня, то…       – Не надо. Потом, – тихо, но уверенно перебил его Анжольрас. Он понял. Вдруг понял, зачем Грантер рассказывает ему все это сейчас, собственными словами возвращая ему утерянные воспоминания. Все это звучало как прощание. Как последний шанс рассказать правду. И Грантер подтвердил его мысли, упорствуя в собственном намерении:       – Я хочу рассказать тебе все. Все, что знаю о твоем прошлом. Это немного, большую часть ты вспомнил, но есть еще кое-что...       Но Анжольрас упрямо повторил:       – Потом. Расскажешь мне потом. Как только мы выберемся отсюда. Я еще успею послушать твой рассказ.       – Потом может быть поздно, Антуан.       – Нет, – уверенно повторил тот, не желая мириться с очевидным. – Не может быть. Я сказал: потом.       И Грантер сдался, впрочем, чувствуя явное облегчение:       – Как скажешь.       Анжольрас вновь прижался губами к пылающей коже его лица, тихо обещая:       – На рассвете я буду сражаться так, что республика будет установлена. Завтра же. И мы выберемся. Все будет хорошо.       Грантер прошептал ему что-то в ответ, но слов было не разобрать. Очевидно, его силы иссякли, и боль брала свое. Он медленно оседал в руках Анжольраса, погружаясь то ли в сон, то ли в небытие. Он больше не реагировал на собственное имя, не отвечал на обращенные к нему вопросы, и Анжольрас сдался, выдыхая утомленно. Все равно он не мог помочь ничем, кроме пустых обещаний.       Свеча догорела, и они сидели в полной темноте. Дыхание Грантера было хриплым и болезненным, изредка он говорил что-то, но его слова были странными и разрозненными – очевидно, он бредил. Анжольрас слышал собственное имя, Грантер почему-то вспоминал о Клодии, о детях – и все это, казалось, было так давно. В памяти Анжольраса тоже возникали солнечные дни ушедшего лета, самые счастливые в его жизни. Школа, Бланш и дети. Смеющийся Грантер, который вечно отлынивал от работы. Анжольрас бы хотел все это вернуть. Тогда он был действительно счастлив, и все в его жизни казалось ему невероятно правильным. В нем не были ни сомнений, ни этой отчаянной нравственной путаницы мыслей. Все было легко и просто. Он был счастлив и видел счастье дорогих ему людей. Но он разрушил все. И привел Грантера за собой в собственную бездну. Потому что, ведь и правда, глупо было рассчитывать на то, что Грантер за ним не пойдет.       – Я хочу повернуть время вспять. Я ошибся. Я не должен был, – шептал он в пустоту. – Не должен был спускать курок. Не должен был лгать. Не должен был уходить. Должен был думать не о собственных чертовых принципах, а о тебе.       Но Грантер не слышал его. Не мог слышать. И Анжольрас хотел рыдать от злости и собственной беспомощности, но не мог. Он чувствовал, как позорные всхлипы застревают у него в горле, не вырываясь наружу. А по его будто и впрямь мраморному лицу не катится ни одна слеза. Будто он, и правда, не человек, а бездушная статуя, суровый и жестокий бог… Хотел бы он быть богом, которым всегда называл его Грантер. Тогда бы он смог изменить хоть что-то. Но он не мог ничего. При всей своей мнимой силе он сидел поверженный, заточенный в четырех стенах. На его руках умирал самый дорогой ему человек, а он лишь смотрел в темноту и не мог даже заплакать.       Он вздрогнул, когда за дверью вдруг послышались чьи-то шаги. Сначала Анжольрас подумал, что это кто-то из повстанцев пришел наверх в поисках ночлега, но шаги то стихали, то возобновлялись вновь, было слышно, как незнакомец осторожно приоткрывает и затворяет двери, будто ищет кого-то. И наконец бледные отблески свечи забрезжили совсем рядом. Скрипнули петли, человек вошел внутрь. И вглядываясь в неясную игру теней и света, Анжольрас его узнал. Это был Ле Руа.       – Что тебе нужно? Тебя прислал Бош?       Анжольрас говорил в полголоса, стараясь не потревожить Грантера и тех немногих повстанцев, что спали за стеной, но в свой тон он постарался вложить максимум злости и презрения. И все же ему не удалось скрыть и жалких ноток надежды. Ведь мог же Бош и передумать? Ведь мог?       – Я пришел по собственной воле. Бош не знает, – ответил Ле Руа, обращая все его призрачные надежды в ничто. Поэт плотно закрыл за собой дверь и перевел взгляд на Грантера.       – Как он?       Анжольрас промолчал. Его душили злость и боль, и отвечать на столь очевидный вопрос он был не намерен.       – Он в сознании? – не унимался Ле Руа.       – Нет. Бредит, – нехотя признал Анжольрас. Ему хотелось, чтобы Ле Руа ушел, но тот, наоборот, лишь подошел ближе, опускаясь на корточки рядом с Грантером и вглядываясь в его лицо обеспокоено.       – Уходи, Огюст, – угрожающе процедил Анжольрас. – Зачем ты вообще пришел?       – Узнать, как он, – ответил Ле Руа, а затем, переведя взгляд на Анжольраса, добавил: – И поговорить с тобой.       – О чем?       Ле Руа встал, молча кивая ему следовать за ним в дальний конец комнаты, чтобы не потревожить Грантера. Анжольрас был раздражен и зол до крайности. Он не считал, что поэт может сообщить ему нечто важное. В конце концов, сейчас для него во всем мире не осталось ничего важнее этих драгоценных секунд наедине с Грантером, которые Ле Руа так безжалостно у него забирал собственным присутствием. Но Анжольрас надеялся, что тот уйдет сразу же после этого бесполезного разговора, поэтому все же осторожно встал, стараясь причинить Грантеру как можно меньше неудобства, и подошел к дальнему углу комнаты, повторяя свой вопрос:       – О чем ты хотел поговорить?       Ле Руа взглянул на него нерешительно, будто в чем-то сомневаясь, и сказал:       – Я все слышал. Все, что ты говорил Гюставу. Стоял под дверью, – признался он, а затем спросил даже как-то жалобно: – Все настолько серьезно?       – Да, – коротко подтвердил Анжольрас, вдруг замечая, что в глазах поэта стоят слезы. Слезы, на которые он сам был не способен. И весь его гнев в эту секунду сошел на нет. Ведь и в самом деле, Грантер и этот мальчишка-поэт всегда были приятелями. И пусть Ле Руа был верным приспешником Боша, его беспокойство и его печаль сейчас были искренними. И на мгновение Анжольрас сбросил всю свою броню, ощущая общность их горя.       Но Ле Руа вдруг взглянул на него со странной ненавистью и болью, будто смотрел и не на него вовсе. Будто видел в его облике Гюстава Боша. И Анжольрас не был уверен, к кому из них двоих он обращается, на самом деле, спрашивая в гневе:       – Твоя революция, жажда равенства и справедливости – видишь, к чему она привела? Видишь? Ты доволен?       Анжольрас вздрогнул, словно от удара. Обвинение было справедливым, но он не хотел, не мог слышать подобное из чужих уст. Слишком больно и слишком правдиво. И в отчаянной попытке избавить себя от этого, он прошептал:       – Убирайся отсюда.       Впрочем, его голос был слаб. У него не было сил ни на угрозы, ни на то, чтобы просто выставить Ле Руа вон. И безвольно припав к стене, он продолжал слушать его страшные обвинения и его горькую правду.       – Грантер ведь предлагал тебе бежать? Когда это еще можно было сделать. В самый первый день в общей суматохе. Когда была твоя очередь ночного дозора – вы могли бежать. Не отрицай это. Возможности были, Анжольрас. Ведь были, правда? Но ты не захотел. Ты не захотел. Жалеешь об этом сейчас?       – Жалею, – выдохнул он. – Жалею. А теперь убирайся.       Но Ле Руа продолжал безжалостно:       – А ты ведь мог вообще не уходить на эту чертову баррикаду, Анжольрас. Ты ведь обещал отказаться от революции, помнишь? Твердил о милосердии, о том, что не следует забывать о близких тебе людях во имя блага всего человечества, помнишь? Помнишь все это? А ведь Грантер верил тебе. Верил, что ты изменился. А изменился ли ты, на самом деле?       И в измученном воспаленном сознании Анжольраса все это напоминало какой-то страшный суд. И Ле Руа был подослан к нему, то ли в личине дьявола, то ли ангела, и задавал ему эти безжалостные вопросы, будто вытряхивая наизнанку его душу и обжигая неумолимым раскаянием его сердце. Раскаянием, которое не влечет за собой спасения. И лишь бездна отчаяния и сожаления расстилалась перед глазами Анжольраса, в то время как Ле Руа продолжал говорить:       – Ты убил невинного человека, Анжольрас. Знаешь ли ты об этом? Твой гнев и твоя ярость погубили невинную душу. Именно на них сделал ставку Бош и не ошибся. Тот старик – помнишь? Старик Гобо. Он не поджигал дом, не подрезал веревку.       Анжольрас вздрогнул, чувствуя, как его разум заполняется тем самым гневом и той самой яростью, о которой только что говорил Ле Руа.       – Так это Бош! Он все это подстроил! – воскликнул он, на мгновение забываясь и повышая голос. – Я убью его, – прошептал он, теряя уже всякое ощущение реальности. И инстинктивно нащупывая свой карабин, он резко подался вперед, но тут же замер, оборачиваясь. Потревоженный шумом Грантер забормотал что-то в неясном бреду. А когда Анжольрас вновь повернулся к Ле Руа, тот уже стоял с направленным на него карабином в руке.       – Ты не сможешь, Огюст, – усмехнулся он.       – Конечно. Я же не такой, как ты! Не такой, как Гюстав! Грантер бы тоже не смог, ведь правда?       Анжольрас пропустил его слова мимо ушей и, отталкивая Ле Руа, быстро пошел вперед по направлению к двери.       – Правильно. Иди мсти! – зло бросил ему в спину тот, все еще не опуская карабин, но действительно не находя в себе сил спустить курок. – Но если ты сейчас поддашься собственной ярости, чувству мести и этой чертовой справедливости, то Грантера тебе не спасти!       Анжольрас замер, до боли вцепившись пальцами в ручку двери.       – Будто у меня есть шанс спасти его сейчас, – прошептал он.       – Есть… – эхом ответил ему Ле Руа.       И весь гнев, все мысли о мести в это мгновение покинули голову Анжольраса. И всем своим естеством он уцепился за эту призрачную надежду, спрашивая:       – Что ты имеешь в виду?       Ле Руа опустил карабин, нервно облизнул губы и вновь задал ему один из своих жестоких вопросов:       – Скажи, если бы у тебя был шанс бежать, ты бы бежал? Позорно бежать, оставляя всех остальных здесь. Ты бы предпочел частное общему? Спас бы Грантера вопреки собственным представлениям о благородстве? Переступил бы через совесть? Скажи, Анжольрас.       – Хватит этих глупых разговоров, Огюст! – зло отозвался Анжольрас, впрочем, стараясь не повышать голос. – Я вернусь все равно! Если бы у меня был шанс бежать, я бы вынес отсюда Грантера, но вернулся сам.       – Тогда ты его не спасешь...       – Хватит нести весь этот бред! – процедил Анжольрас, теряя терпение и вновь разворачиваясь к двери. Но Ле Руа вдруг сказал то, что заставило его замереть на месте, чувствуя, будто сердце перестало биться в эту секунду.       – Я выведу тебя с баррикады, Анжольрас, – чуть слышно прошептал поэт. – Но у меня есть одно условие.       – Какое? – спросил тот, оборачиваясь и заранее понимая, что выполнит все.       – Ты не вернешься сюда – вот мое условие. Я помогу вам обоим бежать, если ты обещаешь не возвращаться. Если ты обещаешь мне, что когда Грантер откроет глаза, он увидит тебя рядом.       Анжольрас стоял совершенно пораженный.       – В чем смысл? – наконец спросил он. – В чем смысл для тебя?       Ле Руа улыбнулся жалостливо и потерянно.       – Грантер когда-то сказал мне, что верит в то, что ты способен любить. Любить его, а не республику, не справедливость, не человечество. Его. Грантер говорил, что ты способен на любовь. И мне хочется верить, что он не ошибся. Хочется верить, что ты, и правда, способен, – чуть слышно заключил поэт, а затем вскинул голову, вновь спрашивая Анжольраса грозно и уверенно: – Так что? Предашь собственные принципы ради Грантера? Оставишь Боша в живых? Забудешь о справедливой мести? Сбежишь с баррикады, забывая о республике и о тех, кого привел сюда по глупости? Сможешь, Анжольрас? Что победит в тебе? Справедливость или милосердие? Любовь к человеку или все же к человечеству? Твои принципы или его жизнь?       И страшно было то, что даже сейчас Анжольрас колебался с ответом. Еще несколько секунд назад он, кажется, готов был сделать все, чтобы спасти Грантера, но предать всех остальных – это было слишком. И возможно, прав был Бош, когда говорил о равенстве и справедливости? Имел ли Анжольрас право поставить собственную любовь выше необходимости быть до конца с теми людьми, которых он привел на верную смерть? И ведь шансы на победу у них были. Возможно, уже завтра они разобьют последний гвардейский полк, в баррикаде больше не будет нужды, и Грантер тем самым будет спасен. А их побег сейчас, между тем, станет сильнейшим ударом по боевому духу оставшихся повстанцев.       – Не знаю, легче тебе от этого будет принять решение или тяжелее, но мы проиграем. Я уверен, что проиграем. – вдруг сказал Ле Руа, очевидно, угадывая его мысли. – Бош посылает меня шпионить в городе, – пояснил он. – Многие баррикады разгромлены. Войска стягиваются для решающего удара. Гюстав, правда, верит, что мы выстоим. Что до меня, то я не верю. Не верил никогда. В эту глупую революцию, – ядовито процедил он.       Анжольрас смотрел на него удивленно. Он никогда особо не обращал внимания на Ле Руа, никогда не разговаривал с ним о подобных вещах раньше. Этот мальчишка-поэт был для него лишь тенью Боша – не более. Его бесполезным, но преданным щенком. И сама ситуация поражала. Ле Руа представал перед Анжольрасом в совершенно новом свете, и Анжольрас находился в полной растерянности, вдруг осознавая, что совсем не понимает мотивов его поступков и никогда не понимал.       – Зачем тогда все это? Зачем и почему ты всегда оставался настолько предан Бошу? Почему не предупредил меня или Грантера о том, что он задумал тогда? Зачем ты всегда следовал за ним, слепо следовал за ним, если ты не веришь? Если никогда не верил в победу? А главное – в ее необходимость?       – Я верю в него, – тихо ответил Ле Руа. И Анжольрас хотел рассмеяться ему в лицо. Сказать, как он жалок и глуп. Но тот вдруг поднял на него глаза и в неясном переплетении теней, в призрачной пляске тьмы и света Анжольрасу на мгновение показалось, что из темноты на него смотрит Грантер. Печальным, жалким, по-собачьи преданным взглядом. «Ты ни во что не веришь!» – слышал Анжольрас сквозь пелену времени собственный голос. «Я верю в тебя», – отвечал ему Грантер. И в эту секунду Анжольрас вспомнил все. Осколки его памяти сложились в одно целое. Нашлась последняя недостающая деталь. И перед его глазами в одно мгновение промелькнуло все – и те печальные мутные взгляды, которые бросал на него Грантер во время собраний, и собственное недоумение, поскольку Анжольрас все никак не мог взять в толк, что этот пьяница забыл в их кругу. Он помнил собственную жестокость и презрение, помнил Менскую заставу, помнил, как Грантер бросал ему обиженное «ты неблагодарен», а Анжольрас отвечал ему, что тот «не способен ни верить, ни хотеть, ни жить, ни умирать». Но Грантер оказался способен, и горькое «вот ты увидишь», брошенное им тогда, вдруг обретало смысл.       Теперь Анжольрас понимал, почему у него совершенно не осталось никаких воспоминаний о Грантере во время парижского восстания, – тот просто напросто его проспал. Забылся пьяным сном в дальнем углу «Коринфа». И Анжольрас вынужден был признать, что не потеряй он память, то непременно бы возненавидел Грантера за собственное спасение, возненавидел бы себя самого и пошел бы сдаваться властям, потому что у него не хватило бы благоразумия даже на то, чтобы просто переждать все это и начать революционную деятельность заново. Он бы просто последовал в могилу вслед за погибшими друзьями.       Но то, что сделал для него Грантер. Та новая жизнь, которую он дал ему… Благодаря этому Анжольрас познакомился с Бланш, проникся ее идеями, идеями, которые когда-то так тщетно пытался внушить ему Комбефер… Анжольрас увидел способ изменить мир без крови, и он начал менять его, построив школу и занимаясь с гаменами. Он изменился, он ведь действительно стал другим человеком, и он был счастлив. Счастлив каждую секунду этой новой жизни, которую подарил ему Грантер. И ведь сам Грантер открылся для него с новой стороны и одновременно изменился ради него. Он больше не был тем слабовольным пьяницей, который не верил ни во что. И его вера в тот момент, когда он пришел на эту баррикаду, кажется, превосходила веру самого Анжольраса. И он видел совершенно иного Грантера, Грантера, знавшего для чего он живет и к чему стремится. Доброго, веселого и бесконечно любящего. Грантер шел за ним, он изменился ради него. Но в то же время он смог изменить и самого Анжольраса. И, обретая свое прошлое, он одновременно понимал, что сам он никогда не станет прежним.       «Заботясь о благе всего мира, ты забываешь о тех, кто рядом, о тех, кто любит тебя и кого любишь ты. И оказывается, что они все – я и Грантер – мы значим для тебя меньше, чем абстрактная республика», – звучал в голове Анжольраса голос Бланш. Отступить сейчас означало перечеркнуть всю эту новую жизнь, все то, что дали ему Бланш, дети и Грантер. То, чего так хотел от него Комбефер.       И, кажется, Анжольрас так и не принял окончательное решение, он не хотел его принимать. Но с отчаянной ясностью он вдруг понял, что просто не сможет не воспользоваться тем шансом, который сейчас давал ему Ле Руа. Он должен был спасти Грантера. Спасти его любым путем и при любых условиях.       – Я согласен, – прошептал, бросая на пол свой карабин. – Выведи нас отсюда, Огюст. Я останусь с ним. И не вернусь обратно.       Ле Руа кивнул, и на его губах мелькнула едва уловимая улыбка.       Они не стали зажигать свечу, и Анжольрас, взвалив на плечо так и не пришедшего в себя Грантера, следовал за Ле Руа в кромешной тьме, ориентируясь на его дыхание и звук его шагов. Насколько он мог судить, они спускались в подвал, какими-то обходными путями, по темным коридорам, по запасным лестницам. Будучи тайным лазутчиком Боша, Ле Руа знал кафе вдоль и поперек, прекрасно ориентируясь в переплетении черных ходов и выходов в кромешной тьме. Лишь спустившись в подвал, поэт зажег спичку, на несколько мгновений освещая помещение. Подходя к люку в полу, он открыл его, кивком указывая Анжольрасу следовать за ним. С трудом спустив Грантера по скрипящей вертикальной лестнице, они оказались в узком коридоре, окруженные холодом и сыростью.       – Этот погреб соединяет здание кафе с подвалом соседнего дома. Там живут владельцы. Или жили. Я не интересовался их судьбой, – пояснил Ле Руа. – Я помогу тебе поднять Грантера наверх – дальше сам. Я и так слишком задержался с вами. Боюсь, как бы мое отсутствие не вызвало лишних подозрений.       И в эту секунду Анжольрас впервые задумался о том, чем грозит их побег самому Ле Руа.       – Бош тебя убьет. Убьет, если узнает. Застрелит, как предателя, – прошептал он. – Бежим с нами, Огюст.       – Пусть так, – беспечно пожал плечами тот. – Я все равно останусь с ним. Не сбегу.       Он вновь чиркнул спичкой, и, цепляясь за лестницу, ловко забрался наверх, открывая люк, ведущий к свободе.       – Удачи, – улыбнулся Ле Руа на прощание, когда Анжольрас вместе с Грантером оказались наверху.       – Спасибо тебе, Огюст, – сказал ему Анжольрас, видя, как тот начинает спускаться обратно во тьму погреба, из которого они только что выбрались.       Ле Руа улыбнулся вновь.       – Передай Грантеру, что я раскаиваюсь и прошу у него прощения. За то, что не предупредил. За то, что не предотвратил той трагедии, того пожара. И у тебя прощу прощения, Анжольрас. И за Гюстава тоже. Он не признается, но это решение и ему далось нелегко. И гложет его до сих пор.       На это Анжольрас промолчал.       – И еще кое-что, – продолжал Ле Руа. – Я искренне рад, что ты сделал выбор в пользу Грантера, Анжольрас. Я не верил в тебя. Честно. Но Грантер верил. Верил всегда. И я рад, что он не ошибся. Он был прав насчет тебя. Передай ему и это.       – Передам.       – Закрой люк подвала за мной.       Ле Руа махнул ему рукой в последний раз и стал спускаться вниз. Но его судьба все никак не давала Анжольрасу покоя.       – Огюст! – окликнул его он, все же не выдерживая. – Огюст, пошли с нами. Бош застрелит тебя, если узнает.       – Пусть так. Это мой выбор.       И Анжольрас понял, что спорить с ним бесполезно. Поэтому лишь молча кивнул, принимая его решение, и закрыл люк, оставляя поэта в кромешной тьме.       Ле Руа не успел подняться наверх незамеченным. То ли его долгое отсутствие породило подозрения, то ли Бош сам решил удостовериться, что Анжольрас не пытается предпринять попытку побега, и искал того по всей баррикаде. Как бы то ни было, высунувшись из люка в подвале на противоположной стороне, Ле Руа различал отголоски поднявшегося шума и уже в следующую секунду отчетливо услышал наверху чьи-то шаги. Забрезжил огонек лампы – кто-то торопливо спускался в подвал. Ле Руа хотел было уже трусливо нырнуть обратно в спасительную тьму, как вдруг свет озарил высокую коренастую фигуру спускавшегося по лестнице человека – это был Бош, и Ле Руа замер, не в силах даже пошевелиться. В конце концов, если бы он хотел бежать, то сделал бы это уже давно. Расплата за содеянное была неминуема, Бош бы все равно догадался.       Наполовину высовываясь наверх, Ле Руа видел, как тот остановился и поднял лампу, вглядываясь в темноту и наконец узнавая его. И странно, но Ле Руа вдруг показалось, что лицо безжалостного революционера в этот момент дрогнуло. Бош торопливо спустился с лестницы, приближаясь к нему.       – Я правильно понимаю, что это ты помог Анжольрасу бежать? – спросил он без всякого гнева или ярости в голосе, таким тоном, будто он не верил в происходящее и был поражен до крайности.       Ле Руа выбрался наверх, выпрямляясь перед ним во весь рост и опуская взгляд.       – Прости, – прошептал он.       Ле Руа по-прежнему считал, что поступил правильно, но в то же время ему было так странно и страшно видеть вспышку боли, исказившую вдруг всегда такое безучастное лицо Боша. Потому что он предал его, предал того, кто доверял ему безоговорочно, того, кому клялся в любви, кому обещал всегда и беспрекословно быть верен. И в то же время он не смог последовать за Бошем. Не смог дойти с ним до самого конца. Не смог. Дрогнул. И переступить через собственную совесть ему все же оказалось не по силам.       – Прости. Я не смог. Прости, – продолжал шептать он, чувствуя как по щекам катятся позорные слезы и молясь, чтобы Бош не увидел их в темноте.       Наверху послушались шаги и голоса. Множество голосов. Бош вздрогнул, очнувшись от страшного шока предательства и будто вновь обретая себя. Он поставил лампу на пол и буквально подбежал к Ле Руа, грубо хватая его за руку.       – Уходи. Быстро. Беги за ними, – сквозь зубы процедил он, толкая того обратно к люку.       Ле Руа судорожно выдохнул от удивления, не веря в происходящее. И в одно мгновение мысли Боша предстали перед его глазами со всей ужасающей ясностью. Как предатель, Ле Руа должен был быть убит – такова была суровая дисциплина баррикады, суровое равенство и всеобщая справедливость. Но Бош переступал через эту справедливость, через собственные правила и принципы, говоря ему уйти. И в его глазах сейчас Ле Руа видел страх. Страх, в глазах человека, который, казалось, не боялся ничего и ни перед чем не отступал.       И осознание того, что он дорог, дорог Бошу настолько, что он хочет его спасти, сыграло с ним злую шутку. Теперь Ле Руа совершенно точно знал, что не уйдет. И вместо того чтобы воспользоваться шансом и бежать, он, наоборот, лишь сильнее вцепился в Боша, судорожно повторяя в каком-то безумии:       – Нет, Гюстав. Я не уйду. Я с тобою до самого конца.       – Идиот! Уходи, пока еще можешь! Уходи! – в страхе и отчаянии воскликнул тот, оглядываясь назад. Шаги наверху слышались все отчетливее, можно было уже ясно различить разговор повстанцев, приближающихся к лестнице, ведущей в подвал.       Бош все еще пытался уговорить Ле Руа бежать, а тот все так же упорно сопротивлялся, вцепившись слабыми руками в его рубашку, как вдруг комната наполнилась светом десятка дрожащих свечей и гулом взбудораженных голосов.       – Ты нашел их? Поймал предателей? – в разнобой спрашивали они. Лицо Боша вдруг изменилось в одно мгновение. Страх и боль уступили место страшной маске холодного безразличия. Ле Руа почувствовал, как тот с силой хватает его за ворот рубахи и тащит уже в противоположную от люка сторону.       – Поймал только одного, – сурово, будто не своим голосом, ответил Бош толпе. – Только одного предателя, – повторил он, выпрямляясь и демонстрируя толкающимся у лестницы повстанцам задыхающегося в его жесткой хватке Ле Руа. – Или я ошибаюсь, Огюст? – спросил Бош, вдруг смягчая собственный тон. – Возможно, ты просто уходил на вылазку и ничего не знаешь о побеге Анжольраса с его любовником?       Бош давал ему последний шанс. Ле Руа чувствовал, что стоит ему сейчас сказать, что он не виновен, соврать, взмолиться о пощаде, как Бош его поддержит. Сделает все, чтобы решение было принято в его пользу. Но Ле Руа не смог. Не смог соврать ему в глаза, не смог отступиться от собственной правды, не мог больше нести на себе бремя прошлых ошибок, так тяготившее его все эти месяцы. Он устал. Слишком устал. И слишком сильной и отчаянной была в нем гордость от только что совершенного им поступка. Впервые в жизни он не пошел на поводу у Боша, впервые в жизни отвратил того от очередного страшного греха на его совести. И в то же время Ле Руа забывал, что в эту секунду своим признанием он толкает того к еще более страшному шагу.       – Это я, Гюстав. Это я помог им бежать.       И этими словами, произнесенными при свидетелях, он предрешил свою судьбу. Бош больше не мог его помиловать, не имел права. Потому что страшная справедливость революции была одна для всех.       – Ты знаешь, чем грозит твое предательство? – спросил его Бош, доставая карабин.       – Знаю.       – Хочешь сказать что-то своим товарищам в свое оправдание?       Ле Руа обвел глазами грозные измученные тяжелыми боями лица повстанцев. Он никогда особо не ладил с ними, всегда был для них чужим. Не верил в их победу. И ему совершенно нечего было им говорить. Вместо этого он перевел взгляд на Боша, единственного, в кого он верил в этой жизни, и прошептал тихо, так, чтобы слышал только он:       – Я рад был почувствовать, что значу для тебя больше, чем равенство и справедливость, Гюстав. Хотя бы в твоем сердце. Хотя бы на несколько секунд.       Бош не ответил ему ничего. Но Ле Руа видел все в его глазах. И большего ему было не нужно. На большее он никогда и не рассчитывал.       Он почувствовал, как сильная рука Боша почти с нежностью заставляет его опуститься на колени. Ле Руа хотел бы умереть достойно и красиво, но он был всего лишь мальчишкой, который сейчас позорно дрожал от страха и не мог сдержать слез и жалких всхлипов. Бош провел ладонью по его голове, будто пытаясь успокоить его перед тем, как вцепиться пальцами в его волосы, задирая верх его подбородок.       – Прости, – сказал он чуть слышно, с разрывающим сердце сожалением, на мгновение наклоняясь к Ле Руа.       – Скажи мне то, что я хочу услышать, – одними губами попросил его тот. «Скажи мне «люблю», которое никогда не говорил и которое я всегда так ждал», – мысленно умолял Ле Руа. Даже если это неправда, он хотел услышать ее сейчас. Тогда все его преступления, вся эта боль и страдания, его смерть обретали бы смысл.       – Я не могу. Не умею, – прошептал ему Бош. – Иначе бы я не смог сделать то, что сделаю сейчас.       Ле Руа всхлипнул, больше не в силах сдерживать рыдания. Бош выпрямился, приставляя курок к его виску. И как бы Ле Руа ни хотел зажмуриться от страха, он не смог закрыть глаз, продолжая смотреть в лицо Боша. Он слышал, как тот говорил что-то про его предательство, про будущее, про республику и справедливость, но не вслушивался в смысл.       Ему было все равно. Он чувствовал лишь страх и отчаяние и видел, как те же самые эмоции то и дело пронзают суровое лицо Боша.       Но Ле Руа знал, на что шел. И он сделал свой выбор. Ему было страшно и он был жалок в эту секунду, но в то же время он был горд. Странно горд собой.       Слезы застилали глаза, он больше не видел ничего, кроме разноцветных пятен, а голос Боша вдруг стих. Стихло все. Одними губами Ле Руа прошептал в последний раз заветное «я тебя люблю», возможно, все еще надеясь услышать ответ. Но ответом ему был лишь выстрел, громким эхом отразившийся от стен.       Бош тоже сделал свой выбор и следовал ему до конца. Но баррикада была взята уже на следующий день. Из столицы пришло подкрепление, и восстание было жестоко подавлено. Но Бош не позволил взять себя живым, сражаясь до конца. И когда шансов на спасение уже не оставалось, а среди его сподвижников все громче слышался ропот и призывы к сдаче, он сделал свой выбор и, собрав оставшиеся пороховые бочки, вместе с несколькими верными ему людьми взорвал баррикаду, унося вместе с собой в могилу как гвардейцев, так и ее защитников – всех разом. Потому что цель была ему ясна – счастливое будущее человечества. И он сражался за него до конца. Всеми силами. Всеми средствами.