Сжигая боль

Стол накрылся минут за десять, этого времени хватало, чтобы разлить по тарелкам умопомрачительно пахнущий суп и нарезать салат, после чего все четверо сели обедать. Асока наполнила ложку и с удовольствием отправила в рот, она не стала стесняться и изображать хорошие манеры, ведь сейчас, с этими женщинами в этом доме тогрута ощущала себя своей, словно пришла домой после долгого странствия. Впрочем Сюзанна и её дочь тоже быстро освоились в её присутствии, канцлер же ощущал себя несколько сковано, однако это не портило общей атмосферы доброжелательного уюта. — Асока, а ты действительно джедай? — спросила Милли, заметив серебристый продолговатый предмет на поясе гостьи. — Ну, пока ещё не совсем, я ученица — пояснила тогрута, накладывая салат. — Тебя ведь прямо из приюта в Орден забрали? — спросила Сюзанна — Я хотела тогда тебя навестить, когда поправилась, но мне сказали, что тебя увёз джедай. — Всё верно, Магистр Пло, он нашёл меня на улице, а после, в Храме, долгое время был как отец — задумчиво сказала Асока, подняв глаза к потолку, словно вспоминая то время и очень удивилась, заметив, что весь он расписан как небо, правая половина была темно-синей с золотистыми точками звёзд и светлым серпом луны, которая плавно перетекала в левую—светло-голубую, с легкими пушистыми облаками, посередине которой сверкало очень реалистичное солнце. Проследив за взглядом Асоки Сюзанна пояснила: — Это Милли нарисовала, она у меня большая художница, с детства такой была, рисует всё, что видит. Услышав, что о ней говорят, Милли быстро повернулась и глядя на Тано возбужденно заговорила: — Да, мама говорит правду, у меня много рисунков, хотите, я покажу их вам? — Милли, прекрати тараторить, гости устали и ещё не закончили обедать — одернула дочь Сюзанна, однако Асока поспешила сказать: — Нет, что вы, пускай покажет, нам будет очень интересно увидеть рисунки. Милли не стоило повторять дважды и едва гости проглотили остаток обеда, она встала из-за стола и потащила Асоку и канцлера в гостиную, где мигом открыла шкаф и вытащила довольно объёмную папку, перевязанную красной тесьмой. После развязала её и вытащила наружу стопку белой бумаги. Каждый рисунок Милли сопровождала подробными пояснениями. — Это наш луг, который за домом — сказала она, показывая картину с изображением зеленого луга с яркими цветами на фоне травы, было заметно, что рисунок сделан с натуры, причём, художница сумела удивительно чётко поймать игру света и тени, какая бывает только в час, когда утро сменяется днём. Асока не могла не похвалить такой талант. — Это ещё что — польщено улыбнулась Милли — Вы ещё другие не видели, я больше портреты рисовать люблю. И она показала ещё один рисунок, на этот раз на нем была Сюзанна с корзинкой и тростью, она сидела во дворе на пеньке, очевидно, только пришла из леса, лицо женщины было уставшим и красным от загара, косынка на голове сбилась. Асоке даже на секунду показалось, что она слышит шумное дыхание женщины и чувствует исходящий от неё жар. — Вот этот мой самый любимый, я даже нарисовала его дважды — сказала Милли, вытащив один из последних рисунков, в точности такой же, как тот, что висел на стене — Я хотела отдать его твоей маме, подарить на рождение ребёнка, но, увы, не сложилось и рисунок остался у меня. — А можно я заберу его себе? — неожиданно вырвалось у Асоки, прежде, чем она подумала, имеет ли право на подобную наглость. — Конечно, я так и хотела сделать, он по праву должен быть твоим — улыбнулась Милли приветливо и тут же упаковала рисунок в отдельный пакет, при этом она неловко встала и папка упала на пол, рассыпая содержимое по полу. Тано бросилась поднимать и аккуратно складывать картины назад, порядок, правда, сбился, но кто же тут виноват? — Ой! А это кто такой? — вскрикнула от удивления Асока, когда под руку ей попалось изображение незнакомого мужчины. Портрет был до пояса, судя по всему изображаемый сидел на стуле в каком-то рабочем кабинете, ведь на заднем плане виднелись грамоты и свидетельства, развешанные на стене. Мужчина был одет в серый пиджак, на вид ему было лет тридцать—сорок, темные, слегка отросшие волосы гладко лежали, явно при помощи парикмахера, голубые глаза смотрели серьёзно и с явной претензией. — Это мой первый опыт рисунка с фотографии — пояснила Милли — Обычно я рисовала с живой натуры, а тут решила попробовать так, это фото было у Росси, она всегда носила его с собой. Асока смотрела на портрет и не могла оторваться, лицо мужчины упорно казалось ей знакомым, но тут вмешался канцлер, сказав, что нужно поспешить и поскорее посмотреть дом, ведь им нужно было быть в Храме уже через пару часов. Милли немедленно спохватилась и пошла за ключом от дома, сегодня она решила пойти туда сама. И когда все трое вышли, Сюзанна успела напоследок шепнуть Асоке, чтобы та смело обращалась, если ей что-то будет нужно и долго стояла на пороге, пока они не скрылись в лесу. Оказалось, что день уже перевалил за середину, так долго они просидели в гостеприимном доме. Солнце спустилось ниже и теперь по озеру плавали жёлто-красные отблески, а трава начала покрываться росой. Милли открыла замок и Асока почувствовала запах пыли и затхлости нежилого помещения, внутри дом оказался не слишком просторным, состоявшим всего из одной комнаты и небольшой кухни. Внутри было немного темно из-за забитых окон, но открытая дверь давала достаточно освещения. Казалось, внутри дома всё оставалось таким, каким и было при жизни хозяйки. В комнате стоял невысокий шкаф с застеклённой витриной, в которой стоял красивый бело-розовый сервиз и рамка с фотографией, той же самой, что видела Асока во время медитации. У второй стены находился маленький стол, на котором лежали круглые очки-пенсне и книга в бумажной обложке с закладкой чуть дальше середины, а в углу лежал матрас с подушкой и покрывалом. На кухне же и вовсе не было ничего, кроме плиты и навесного шкафа с посудой. Асока без труда представила себя здесь. Вот она просыпается с утра и прямо как есть, в одной сорочке и босая, выходит на улицу, встречать рассвет. После идёт на кухню и готовит завтрак, при этом что-нибудь напевая. Тано улыбнулась при этих мыслях и зачем-то взяла в руки книгу. Это оказался роман под названием «Война клонов», Асока слышала о нем, но никогда не читала, на обложке были нарисованы бойцы в серебристой броне и с одинаковыми лицами. Девушка задумчиво пролистывала страницы. «Вот как, выходит, она не дочитала её, умерла, так и не узнав, чем окончилась эта самая война» — подумала она с несвойственной ей сентементальностью. Тут её взгляд упал на закладку, захотелось узнать, на чем же остановилась мама. Тано вынула красную глянцевую открытку и пробежалась глазами по строчкам, выходило, что Росси читала про решающий бой солдат Республики и вражеских захватчиков, однако исход раскрывался лишь через несколько страниц. Она так и не узнала его. Тогрута хотела было вложить закладку на место, но вдруг увидела, что на оборотной стороне, где не было нарисовано белых цветов, что-то написано. «Смотри в орнамент ярко-синий и в нем спасение найдёшь. Среди цветов за ярким шифром судьбы я засекретил код» — стояло на блестящем картоне и было обведено маркером, чтобы запомнить. Что могли значить эти слова? Асока думала об этом и позже, когда уже сидела в кресле второго пилота и корабль набирал высоту. В сумке девушки лежал рисунок, дневник мамы и неизвестно зачем прихваченная с собой её последняя книга, хотя, почему неизвестно зачем? «Я дочитаю её и обязательно тебе расскажу, чем всё завершилось» — пообещала себе Асока, прежде, чем убрать её к себе. И только сейчас она вспомнила, что исчезнув утром из Храма так неожиданно, она не успела никого поставить в известность о том, куда отправляется, ни братьев, ни учителя, о чем сейчас и сообщила канцлеру. — Не переживай, никто этого не заметит, юнлингов сегодня ведут на экскурсию, а Энакин с утра на задании. — Надеюсь, мелким и правда не до меня! Глаза б мои на них не смотрели, паршивцы! Все нервы мне измотали — в сердцах сказала она в адрес Петро и Гунджи. — И что это ты так на них взъелась? — спросил Палпатин с улыбкой. И Тано принялась рассказывать о последнем происшествии. Она уже перестала удивляться тому как легко и непринуждённо выходит у неё говорить с самим канцлером, словно они были ровесниками или давними друзьями. На моменте с матерной тирадой Палпатин расхохотался и весь остаток полёта оба обсуждали поведение несносных малышей и необходимую меру наказания, сойдясь в итоге на том, что лишение общества сестры является лучшей из них. Только про Энакина ни разу больше не вспомнили, впрочем, канцлер был прав, ему сейчас было точно не до Асоки.