Он мог попробовать звезды на вкус

Жан колебался, прежде чем снять повязку. Он менял ее по миллион раз на день, пока его кожа окончательно не зажила, оставив на себе только чернила татуировки. Он почти забросил попытки найти рисунок, чтобы отдать его татуировщику, как вдруг неожиданно он вспомнил песню (точней ее название). Volar Libre. Ее исполнял какой-то испанский певец. Жан случайно наткнулся на нее, когда еще пытался постичь основы YouTube. Он знал только несколько слов оттуда, но, прочитав название, сразу понял, о чем эта песня. Volar Libre. Лети свободно. Практически как на французском языке. Это было то, что пришло ему в голову, когда он лежал без сна в час ночи. Это были те слова, о которых он думал, когда искал шрифты для татуировки. Это были те слова, которые он повторял снова и снова, когда они с Джереми ехали в тату-салон. Это были те слова, на которые он смотрел сейчас сверху вниз, те слова, которые почти полностью покрывали его шрамы. Никто даже не заметил бы, что они там, если не говорить об этом вслух. Он чувствовал головокружение, просто глядя на них. Жан приподнял уголки рта, позволив себе облегченно вздохнуть. Он сделал что-то для себя, он на самом деле поставил перед собой цель и выполнил ее. И он был счастлив, пусть даже на короткий период времени. — Мне кажется, или ты действительно набил тату? — Воскликнула Лайла, всплеснув руками, когда Жан вошел в гостиную. Он не знал, что Джереми пригласил ее и Альварез. Когда он глянул на Нокса, тот нервно пожал плечами. Похоже, девушки пригласили себя сами. Альварез потягивала пиво, прислонившись к кухонной стойке. — Да ладно! У Моро теперь есть татуировка? Лайла продолжала стоять в позе, ожидая, пока Жан протянет ей запястье для осмотра. Он мог заметить, как Джереми следит за ними. Его плечи были напряжены, как будто ожидая чего-то плохого; для Лайлы, которая принудит Жана показать ей его запястье, для самого Моро, одергивающего руку, чтобы девушка не увидела шрамы. Жан колебался, но решил сделать еще один прыжок. Он вложил руки ладонями вверх в руки Лайлы, демонстрируя свои запястья и татуировку. Лайла изучала чернила издалека, ее глаза скользили по написанным словам. Она растянула губы в маленькой улыбке. — Чей это почерк? — Поинтересовалась она. — Нашел его в интернете. Хотелось чего-то старомодного. Лайла кивнула и выпустила его запястья, оставив замешкавшегося Жана, пока он не развис и не спрятал руки в карманы. — Прекрасный выбор. — Снова этот взгляд. Понимание. Как она вообще могла его понимать? — Что она означает? — Все еще находясь на кухне, поинтересовалась Альварез. Она до сих пор немного настороженно относилась к Жану, хотя один или два раза им удавалось вести недолгие разговоры. Моро не знал, доверять ей или уважать. Возможно, и то, и другое. — Voler Librement. Лети свободно, — сказал он, подойдя к кухне и открывая вид на запястья, положив ладонями кверху на кухонный стол. От холодной столешницы по его коже пошли мурашки. Альварез держала дистанцию на противоположной стороне стойки, опираясь на локти и обхватив пальцами банку пива. Она глянула сверху банки, уставившись на его кожу. — Отличный выбор, — повторила она слова Лайлы, а потом допила пиво и выбросила банку в мусорный бак. — Идем, детка, думаю, мы уже слишком долго находимся на чужой территории, — добавила она, ухмыльнувшись Джереми, прежде чем покинуть комнату через входную дверь. — Еще увидимся, Джер. Жан, — попрощалась Лайла, вставая и следуя за своей девушкой. — Спасибо за пиво! — Крикнула Альварез из коридора, прежде чем Лайла закрыла за собой дверь. — Прости, — почти сразу же сказал Джереми. На мгновение Жан был застигнут врасплох комментарием Альварез. Он повернулся к Ноксу лицом: — За что? — Они вроде как впустили себя, и я знал, что ты занят... — Он замолкнул. Его глаза метнулись от лица Жана к его запястьям, а затем снова вернулись обратно. В комнате воцарилась тишина. Моро не знал, что сказать. Жан знал о Джереми Ноксе больше, чем он хотел признавать. Он знал о семье Джереми, имена всех его братьев и сестер. Он знал, что его любимый цвет — желтый, и не просто любой оттенок, а оттенок солнца. Он знал, что Джереми начал печь, когда ему исполнилось шесть лет, его мама учила его основам, прежде чем он медленно отобрал свои любимые рецепты. Он знал, что Джереми боялся темноты, пока ему не исполнилось восемь лет, и верил в Санту, пока ему не исполнилось одиннадцать (его старшая сестра рассказала ему о сказочности Санты во время ссоры). Джереми плакал всю ночь. Он знал, что Нокс ненавидел носить очки на людях и использовал их только в общежитии. Он знал, что над Джереми издевались в школе. Он знал, что «безобидные» поддразнивания этих детей нанесли ущерб уверенности молодого Джереми Нокса. Он знал, что Джереми все еще посещает своего психиатра раз в месяц, и что никто, кроме Жана и тренера Римана, не был посвящен в такую информацию. Жан был посвящен в это все, а Джереми совсем ничего о нем не знал. Когда Моро проснулся посреди ночи, это было потому, что он все еще мог чувствовать жало ножа, скользящего под его кожей, чувствовать дыхание Рико на его пропитанной потом шее, он говорил ему не двигаться, потому что так будет лучше. Снова и снова. Номер три горел за веками Жана еще долго после того, как он проснулся. Тогда Жан и заговорил. Эти разговоры были самым откровенным, чем Моро когда-либо делился. Когда он был в Эверморе, и когда Кевин еще был с ним, он учил Дэя французскому, чтобы они могли общаться между играми или посреди ночи, когда они не могли уснуть. После того, как Рико закончил испытывать свои новые ножи на Жане, Кевин помог ему убрать беспорядок и подготовиться к тренировке. Несмотря на то, что они говорили, Жан понял, что они никогда не разговаривали. Они никогда не говорили о своем прошлом, о своем детстве. Кевин был самым близким другом Жана, и все же он до сих пор не знал, какой у него любимый цвет. Сейчас Джереми обеспокоенно смотрел на Моро. Он всегда беспокоился о нем, даже когда для этого не было причин. Нокс не был обязан присматривать за ним, но все-таки он это делал. Он повел Жана к звездам и рассказал ему факты, которые тот уже знал. Он оставлял кусочки своих кулинарных шедевров в холодильнике «на случай, если Жан хотел попробовать», хотя Моро не раз говорил ему о вреде сахара. Он не спал всю ночь, если это означало удерживать Жана подальше от его кошмаров, говорил о том, что приходило ему в голову, пусть даже это было совсем не смешно. Он попытался (и не смог) заставить Моро улыбнуться. Он все еще пытается. И вот он сейчас здесь; Джереми Нокс, капитан Троянцев, извиняется перед Жаном за то, что впустил своих самых близких друзей в свою комнату в общежитии просто потому, что он знал, что Жан не решался показать кому-то свои запястья. — Все нормально, — Жан не знал, что еще можно было сказать. Джереми все еще выглядел нерешительным, беспокойство выдавали его сжатые в тонкую линию губы. — Нокс, — выдохнул Моро, медленно направляясь к Троянцу. Он не понимал, что делает. На этот раз он не переставал думать, точно вычисляя, что сказать, не отдавая слишком много. — Нокс, — повторил он снова, пытаясь поймать взгляд Джереми, — это причина, по которой я набил татуировку, поэтому мне больше не придется скрываться. — Жан приподнял рукав, потирая большим пальцем внутреннюю сторону запястья. — Ты причина, по которой я смог это сделать. Джереми наконец поднял взгляд. Его глаза были поразительно голубыми, четкими и ясными, какими Жан не видел их прежде. — Что? — Вопрос Нокса был едва ли шепотом. — Ты знаешь, почему я набил тату именно на эту часть тела, — Жан снова медленно приподнял рукав, чтобы продемонстрировать чернила, — я не горжусь тем, что сделал, тем, что пытался сделать. Я понимаю, почему я пытался, но я все еще не горжусь. Мне не нравилось постоянное напоминание о том, что произошло, о том, что заставило меня задуматься… — Он замолчал, перестав дотрагиваться до запястья, боясь, что татуировка просто-напросто сотрется. — Я понял, что мне нужно двигаться вперед. Ты заставил меня понять, что мне нужно двигаться вперед, — Моро намекал на ночной просмотр фильма, на его реакцию и помощь Джереми. Помощь. Жан не собирался произносить это вслух, но Джереми должен был понять его. Поэтому он слегка кивнул, показывая, что он осознает, о чем говорит Моро. — Я хотел найти способ принять то, что произошло. Это может занять некоторое время, но я думаю, что когда-нибудь смогу, — Жан снова посмотрел на запястье. — Ты помог мне сделать первый шаг. Джереми выглядел так, будто его приморозили к полу. Жан не был знаком с таким Ноксом. Обычно эмоции на его лице сменялись со скоростью света. Жан подумал, что, возможно, сказал слишком много. Что он открылся слишком быстро, слишком охотно. Он начал отступать, думая, что, возможно, Джереми на самом деле не хотел ничего знать о нем, когда капитан Троянцев сказал: — Это то, что Лайла сделала для меня. Когда она увидела, какое напряжение я испытываю, будучи капитаном. Это то, что сделал бы любой порядочный человек, для кого-то… для друга. Жан проигнорировал быструю смену слов Джереми, сказав: — Полагаю, мы ими и являемся. — Друзьями? — Переспросил Джереми. Смущение сменило его обеспокоенность. — Если ты настаиваешь, Нокс, — сказал Жан, провожая его в спальню. Его тон больше не казался грубым или пренебрежительным, а был больше похож на то, как Альварез шутит с Лайлой или Джереми. Он услышал, как Нокс хихикнул и оглянулся через плечо. Он не мог видеть Троянца, но Жан знал, что он, скорее всего, ухмылялся от уха до уха. Он собирался повернуть в спальню, когда остановился. Дверь ванной была прямо напротив спальни с зеркалом в зоне видимости Моро. Это предоставило Жану идеальный обзор на свой профиль. Этого было мало, но кто-то, кто не был знаком с Моро, вряд ли бы смог узнать его. Да и сам Жан узнал себя только потому, что годами пристально изучал свое отражение в зеркале. Этого было мало, но это было там, и в любом случае, он улыбался.