Он мог попробовать звезды на вкус

Джереми плеснул себе в лицо холодной водой. Вероятно, это было последнее, что он должен был сделать, пытаясь заснуть, но жара снова и снова добиралась до него. Был январь, и все же Джереми чувствовал, как горят его щеки, он видел, как они горят. Возьми себя в руки. Джереми оторвал взгляд от зеркала, тихо шагая (чтобы не разбудить Жана) на кухню, собираясь согреть себе чашку молока. С тех пор, как Жан вернулся из Северной Дакоты, их роли, казалось, волшебным образом поменялись местами. Одну часть времени Нокс чувствовал злость, а вторую он был либо истощен от бессонницы, либо… От депрессии? Альварез хотела пошутить над ним, но Джереми все равно принял это близко к сердцу. Лайла предостерегающе глянула на свою девушку и тотчас же потребовала сменить тему разговора. — Хочешь поговорить об этом? — Позже спросила Лайла, когда они остались наедине. Джереми сумел придумать оправдание, сказав, что это не более чем тоска по дому, но он не знал, как долго продержится эта версия, прежде чем подруга раскусит его ложь. Он не зашел бы так далеко, чтобы назвать это депрессией, он просто... упал духом. С тех пор, как Милли почти раскрыла его перед всей семьей, Джереми просто не мог нормально думать. Жан заметил перемену в их первый день на тренировке. Он ничего не сказал, но взгляд, который он послал Джереми, когда он проходил мимо него в раздевалке, был красноречивей любых слов. Либо разберись с этим сам, либо попроси помощи — третьего не дано. Это не было чем-то, что Джереми мог волшебным образом исправить, но это не то, о чем он мог говорить. Он даже не смог найти слов, чтобы объясниться на последнем сеансе терапии с Норин. Микроволновая печь выдернула Джереми из размышлений, громко пища. Он чуть не обжег пальцы о дымящуюся кружку. — Дерьмо, — выругался он, поспешно ставя ее с громким ударом на кухонный стол. Если это не разбудило Жана, то, значит, его сон был крепче ожидаемого. Как по команде, Моро вошел в гостиную, недоуменно уставившись на Джереми. Его волосы в беспорядке торчали в разные стороны, футболка в которой он спал, была смята, а короткие боксеры показывали слишком много голых ног. Джереми отвернулся. — Хорошо, что случилось, Нокс? — Беззлобно спросил Жан. Он был явно раздражен, но на этот раз решил выбрать решение проблемы вместо дополнительного времени сна. — Ничего, — ответил Джереми. Это вошло в привычку со времен инцидента с Милли. Жан нахмурился. Он на это не рассчитывал. Джереми вздохнул и нехотя направился в гостиную, взяв с собой кружку теплого молока. Жан указал на диван, поэтому Нокс разместился на нем. Внезапно его наполнили воспоминания о растерянном Моро после его первой ночи кино, о нем самом, пытающемся успокоить его. Их роли действительно поменялись местами. Жан присел, удерживая дистанцию между собой и Джереми. В то время как Моро, по-видимому, чувствовал себя более комфортно рядом с Ноксом (как ему сказала Рэне), он все еще любил удерживать небольшое расстояние личного пространства рядом с собой. Джереми это понимал и уважал. Тишина повисла между двумя парнями, как вуаль. Жан смотрел на него, не говоря ни слова. Он ждал, когда Джереми заговорит первым. С чего начать. — Я… Жан продолжал смотреть на него, заставив Джереми тщательно подбирать слова. Он всегда чувствовал, когда Нокс собирался сказать ему это глупое слово: Извини. Джереми всю свою жизнь не мог понять, почему такие простые слова использовали в серьезных ситуациях. Они, казалось, работали и в то же время позиционировали себя как незначительные. — Я не могу уснуть, — сказал Джереми, глядя на кружку в его руках. — Почему? — Потому что, я просто... Я продолжаю думать о Милли, и я просто… — Он не упоминал о своих лихорадочных снах, о тех, с определенным французским защитником, которые сразу же заставили щеки Джереми покраснеть от стыда. Как он мог? Нокс почувствовал два пальца на запястье. Он сразу же расслабился; его плечи опустились, и сам он глубоко вдохнул. — Ты расстроен? — Спросил Жан, его голос был ровным и мягким. В нем не было никакой жалости. Джереми не мог быть более благодарным. — Немного, хотя и не по тому поводу, о котором ты, вероятно, думаешь, — быстро добавил Нокс. Он любил свою сестру. Милли всегда удавалось помочь Джереми преодолеть застенчивость, заставить его смеяться и время от времени проявлять инициативу. Из всех его братьев и сестер Милли была той, кому он больше всего доверял. Возможно, здесь он и совершил ошибку. Ему было слишком комфортно рядом с ней, он был слишком очевиден? Он был настолько откровенен? Как еще она могла узнать? Жан молчал, ожидая, что Джереми продолжит. Нокс глубоко вздохнул. Он должен был сделать это, в конце концов, и, если он собирался быть честным с самим собой, Жан был лучшим вариантом. — Сначала я ревновал, когда она познакомила нас с Еленой. Ее девушка, — объяснил Джереми, — кстати, она удивительная. Они прекрасно дополняют друг друга. В последний раз я так ревновал, когда увидел тебя и Рэ… — Нокс сразу же замолк, но он не был достаточно быстрым. Слова уже вылетели из его рта, а затолкнуть их обратно было просто-напросто невозможно. Жан ничего не говорил. В его глазах что-то вспыхнуло, вычисляя, но в остальном он даже не переменился в лице. Джереми завидовал самоконтролю Моро, но тут же вспомнил о его особенности. Учитывая, где Жан провел большую часть своей жизни, самоконтроль, вероятно, был элементарным навыком. Джереми подождал, пока сердце пропустит еще один удар, прежде чем продолжить: — И, хм, ну, очевидно, всем было любопытно узнать о них, как они начали встречаться, где они встретились, когда Милли узнала, что ей нравятся девушки. Просто скажи это. Если честно, что тут скрывать? — И она посмотрела на меня так, как будто она что-то знала, — Джереми продолжал поглядывать между кружкой в руках и лицом Жана. Моро оставался непроницаемым, никак не комментируя сказанное Ноксом. Каким-то образом это не облегчало ситуацию. — Зайдя издалека, она почти выдала меня всей моей семье, — слова бежали один за другим, вылетая изо рта Джереми на полной скорости. Жан на мгновение прервал его: — По «выдала», ты имеешь в виду… — Что я би. Или, по крайней мере, я думаю, что… Тишина тяжело навалилась на двух парней из ниоткуда. Джереми чувствовал, как будто он был окутан грозовым облаком. Жан ничего не отвечал. Джереми воспользовался своим шансом и действительно посмотрел на Моро впервые с тех пор, как он вернулся, с Нового года, с момента разговора в закусочной, с тех пор, как он признался. Лунный свет просачивался сквозь полуприкрытые занавески, идеально обрамляя лицо Жана. Каждый локон волос, каждая родинка, каждая морщинка, каждый шрам был прекрасно освещен ярким, белым светом луны. Джереми знал, что Жан был красив, все знали. Даже Лайла сказала, что может рассмотреть в нем привлекательность. Но сейчас, прямо сейчас, в этот момент Нокс ощутил, что чувствовали поэты, что чувствовали художники, когда нашли свою музу. Он хотел проследить каждую линию на лице Жана, длинные ресницы, которые веером откидывали тень на его щеки, сильную челюсть, широкие плечи и даже дальше — сужающуюся линию талии... Джереми тут же поднял взгляд обратно, прямо в лицо Жана, обратно в его глаза. Твои глаза... Это то, как я засыпаю, я представляю их. Джереми мог представить себе всю жизнь, в которой он смотрит в серые, как море, глаза, глаза Жана. Он был очарован ими, тем, как они меняли цвет, как их взгляд смягчался, когда Моро расслаблялся. Как они ничего не упускали из вида. Джереми понял, что пялится. Жан смотрел в ответ. — Ну? — Наконец спросил Джереми, чтобы нарушить тишину, чтобы прорваться сквозь грозовую тучу, он просто не мог убежать. — Что «ну»? — Переспросил Жан. — Я не знаю, я имею в виду... Разве это не та часть, где ты ошеломлен в неверии и пытаешься все осознать или что-то типа того? Жан невозмутимо прождал минуту. — Ты смотришь слишком много фильмов, Нокс, — сказал Моро, прежде чем встать и пойти на кухню. Джереми моргнул раз, два. Опять же, просто чтобы убедиться. — Значит, ты не против этого? — Разве я должен быть? — Поинтересовался Жан, поставив чайник греться и приготовив себе чашку чая. — Я не знаю. Я… я никогда не делал этого раньше, — прошептал Джереми, неуверенный в себе, стыдясь. Чего он ожидал? Играющую драматическую музыку на заднем плане, пока Жан обнимал бы его, говоря, что все в порядке? Это напомнило Джереми об аэропорте, но сейчас он отодвинул это в сторону. Он уже прокручивал этот момент более миллиона раз, сейчас не время проделывать это снова. — Это очевидно, — сказал Жан, положив молоко обратно в холодильник, прежде чем пробраться в гостиную. Он снова сел рядом с Джереми. Нокс хотел закричать. — Почему ты так спокоен по этому поводу? — Почему ты так зациклился на идее, что я не должен? — Парировал Моро, отпивая свой чай. Жан казался таким невозмутимым; задумчивым и равнодушным, как всегда. Джереми вырвал кружку из рук Моро и поставил ее на кофейный столик рядом со своей. — Потому что это то, с чем я боролся годами, может быть всю свою жизнь! Я даже не знаю, когда я начал думать, что я могу, что я делаю! — Сейчас Нокс кричал. Он ненавидел это, он ненавидел себя, когда он становился таким. — У тебя все просто, Жан. Ты знаешь, кто тебе нравится, а кто нет. С другой стороны, я постоянно сомневаюсь в себе. Иногда мне кажется, что я просто трус, что я должен признать, что я гей, а на следующий день я думаю, что нет, но я натурал. Я не знаю, что чувствовать половину времени, даже если то, что я ощущаю вполне естественно! Это не похоже на то, что я был с кем-то, поэтому я даже не знаю, что… я просто… Боже! — Джереми схватил первое, что попало под руку, и бросил это, целясь в окно. К счастью, подушка промахнулась на пару дюймов, но это только еще больше разозлило Нокса. Он никогда не чувствовал себя так, он никогда не был зол раньше. Расстроен? Да. Вымотан? Безусловно. Сердит? Более чем. Но никогда не зол. У Джереми никогда не было такого чувства огня и ярости, кипящего в животе, угрожающего взорваться, вывернуть его наизнанку и полностью обнажиться миру. Жану. Моро сидел там и ждал, когда Нокс переведет дыхание. Это заняло минуту или две, но Джереми наконец удалось хоть и немного, но успокоиться. — Прости, — пробормотал капитан Троянцев, не желая смотреть Жану в глаза. — Ты ошибаешься, — тихо ответил Моро. Джереми чувствовал, что снова начинает терять самообладание. — В чем? — Обо мне. Ты сказал, что я знаю, кто мне нравится, а кто нет. Ты прав только наполовину. Джереми посмотрел на него. Жан опустил взгляд, в лунном свете его глаза казались наполнены серебром. — Наполовину? — Практически прошептал Нокс. — Я знаю, что мне не нравится. Я знаю, что значит быть вынужденным делать то, чего ты не хочешь, для удовлетворения потребностей другого человека, — тон Жана оставался на той же спокойной ноте, но его глаза говорили о чем-то другом. Черные грозовые облака медленно слились с серебром. Джереми хотел остановить его, немедленно извиниться за то, что ляпнул, не подумав, но Моро поднял руку, не давая ему даже заикнуться об этом. — У меня никогда не было отношений, где оба чувствуют то же самое, где существует понятие взаимного согласия, где слово «любовь» приносит с собой чувство легкости, — Джереми сразу же представил Лайлу и Альварез, Милли и Елену, его маму и папу. Он пытался не воображать, что же произошло в темных стенах Эвермора. — Из своего невероятно скудного опыта я вынес, что как только ты встретишь такого человека, как только ты окажешься в таких отношениях, неважно, кем он будет. Важно лишь то, что вы оба будете готовы дать друг другу все, что у вас есть. Грозовые облака исчезли, серебро восстановилось, но Джереми мог сказать, что Жан очень старался не выпускать наружу свой шторм. — Так что... — Начал Джереми, не зная, что он хотел сказать. — Так что я не знаю, что мне нравится и кто мне нравится, — деловито ответил Моро. Он взял кружку чая и сделал еще один глоток. — Я такой глупый, — пробормотал Нокс. — Иногда да, — сказал Жан, скрывая улыбку, которую, как ему казалось, не увидит Джереми. Но он увидел. Он всегда замечает мелочи. — Нет, я имею в виду, о тебе. Об этом, обо всем этом, — Джереми потянулся к своей собственной кружке. На столе остался идеальный белый круг. Казалось, что Луна оставила свой след прямо посередине столешницы. — Я просто... Я так запутался в себе, что до недавнего времени даже не осознавал масштаба катастрофы. Я даже не мог подумать о тех вещах, которые тебе нравятся. Например, что твой любимый цвет зеленый или что ты ненавидишь горький кофе. — Голубой, — подсказал Жан. — Прости? — Мой любимый цвет голубой. — Я не знал этого. — Теперь знаешь. Они закончили пить в тишине. Жан осторожно забрал кружку из рук Джереми и взял ее с собой на кухню. Нокс сидел на диване, оцепенев. Его любимый цвет — голубой. Он даже не заметил, как Жан вернулся, пока не почувствовал два пальца слегка коснувшихся его запястья. — Я не говорю, что ты должен внезапно понять все о себе прямо сейчас, Нокс, — тихо сказал Моро, — но, по крайней мере, пойми, что ты не единственный, кто смущен собой. Доверься мне, — последняя часть была сказана едва слышным шепотом. Джереми был уверен, что Жан говорил сам с собой, а не с ним. — Спасибо, — сказал Джереми просто потому что не знал, что можно еще добавить. Еще одно глупое слово, которое казалось правильными и несущественными одновременно. Жан только кивнул, прежде чем встать и вернуться в спальню. — Если нам повезет, мы можем поспать еще два часа, прежде чем нам нужно будет встать. Джереми внутреннее застонал. Из всех ночей, когда можно было излить душу, он выбрал ту, которая была перед силовой тренировкой. Нокс встал, взглянув в окно в последний раз. Он достал выброшенную подушку и положил ее обратно на диван, прежде чем лечь спать. Он надеялся, что теперь навязчивые мысли оставят его в покое, особенно, когда он смог выговориться (а еще он надеялся, что следующие его сны будут вполне приличного содержания). Его любимый цвет — голубой. Это было последнее, о чем подумал Джереми, прежде чем усталость взяла над ним верх, втянув его в глубокий сон без сновидений.