Он мог попробовать звезды на вкус

Джереми заверил Жана, что ему уже лучше, но его результативность во время тренировок говорила об обратном. Тренировки по расписанию проходили напряженно, а дополнительные и подавно. Всякий раз, когда Джереми приходилось сталкиваться с Жаном, он сливался в последнее мгновение. Он не мог даже взглянуть на Моро, не поморщившись. К их первой игре весеннего сезона Джереми был едва удерживаемым беспорядком. Им удалось победить с перевесом в одно очко, но Жан знал, что Троянцам не повезет в следующей игре, если Джереми не возьмет себя в руки. Моро поджидал его снаружи раздевалки, правильно догадавшись, что капитан Троянцев выйдет оттуда последним. Джереми только увидел Жана. — Что… — Пойдем, — кивнул Жан, ничего не объясняя, направляясь к своей машине. Он знал, что Нокс последует за ним. Когда они выехали за территорию университета, Джереми начал задавать вопросы о том, куда они направляются. Жан не отвечал, увеличивая громкость радио каждый раз, когда Нокс пытался выяснить их конечный пункт назначения, пока наконец не получил подсказку. Когда Моро резко свернул налево на пустое поле, Джереми глубоко вздохнул. — А, — было всем, что он сказал, прежде чем он вышел и устроился на капоте машины Жана. Моро излучал молчаливую благодарность за чистое небо, засыпанное звездами. Он бросил взгляд на Джереми. Нокс выглядел так, будто не дышал. — Джереми? Капитан Троянцев вздохнул, отводя взгляд от звезд. Он не смотрел на Жана, с тех пор, как он... Как он мог это назвать? Исповедью? Признанием? Эти два обозначения заставляли Джереми чувствовать себя виноватым, хотя и не должны были. И это все? Он чувствовал себя виноватым? Пристыженным? Он пожалел, что рассказал обо всем Жану? Моро знал, что его ответ был не тем, что искал Джереми, не совсем тем, что ему было нужно. Но это было лучшее, что он мог предложить. Он не имел права судить, он едва понимал свои собственные чувства (или их отсутствие) по отношению к другим. Однако прямо сейчас, как бы он ни хотел знать ответы, Жан не мог озвучить вопросы, проходящие через его разум со скоростью, останавливающей сердце. Вместо этого он начал рисовать созвездия, тихо шепча их название. Джереми ничего не сказал. Он не отслеживал сложные узоры звезд с Жаном, он просто сидел и слушал, его глаза стали единственной отдачей. Они постоянно следовали за рукой Моро, отражая звезды и все их секреты в водах цвета электрик.

***

Джереми не мог собраться с духом и заговорить. Он чувствовал, что слова скапливаются в его горле, но они застревали, запутывались и втягивались обратно в бездонную яму, которая была его желудком. Жан искал звезды, бормоча их название себе под нос. Сегодня его ресницы выглядели очень длинными, а волосы были растрепаны после душа. Они все еще закручивались на кончиках. Джереми должен был устоять перед желанием провести по ним пальцами. Вместо этого он сложил руки на коленях. Пристально рассматривал свою обувь, украдкой поглядывая на Жана, когда тот думал, что на него не смотрят. Знал ли он? Джереми был настолько очевиден во время тренировок; каждый раз он давал себе мысленный пинок, когда он избегал Моро. Но он ничего не мог с собой поделать. Нокс знал, что случится, если он подойдет слишком близко. Он должен был убедиться, что не прикасается к Жану, не смотрит на него слишком долго. Каждый раз, когда он это делал, он обнаруживал, что замечает что-то новое: как правый средний палец Жана слегка оттопыривается, когда он держит ручку, как на мочке его левого уха была родинка, как в его глазах были небольшие вкрапления голубого цвета, как у него появляются ямочки на щеках и небольшие морщинки около глаз, когда он улыбался по-настоящему, какие у него были острые, выступающие скулы и насколько хорошо он держал спину. Джереми мог продолжать и продолжать, сравнивая количество фактов, которые он знал, с количеством звезд на небе. Он позволил себе предаться этим мыслям, хотя не должен был. Ему было не все равно? Как бы отреагировал Жан, если бы узнал, что чувствовал Джереми, что он чувствовал последние несколько месяцев? Джереми никогда бы не позволил себе признать, что он ощущал. Это было бы признанием того, что это правда. То, что он чувствовал к Жану Моро, было больше, чем дружба. Это произошло не в одно мгновение, но именно так оно и было. Это просто щелкнуло и обрело смысл. Джереми жалел, что не понял этого раньше. Когда находишься в неведении, все становится проще. Он бы никогда не рискнул тем, что построил с Жаном за последние несколько месяцев. Конечно, Моро все еще был колючим, и да, он иногда терял самообладание с командой, но он, похоже, больше не видел себя и Троянцев как отдельные организмы. Он и Лайла отлично ладили, он был готов проводить время с командой за пределами тренировок все чаще и чаще, и он даже смог поддержать разговор с Альварез, который длился более пяти минут. Жан обустроился в университете как раз к своему последнему году. Вероятно, он мог продолжить профессиональную карьеру. Нет, не вероятно, определенно. Жану не нужен был Джереми, который все испортит. Ему не были нужны запутанные чувства Нокса, разрушающие всю тяжелую работу, которую он проделал за последние несколько месяцев, чтобы медленно привести себя в порядок. После Рико, после Воронов, после Эвермора. — Нокс? Джереми повернул голову, не понимая, что он делает, пока не стало слишком поздно. Он не смотрел в глаза Жану со времени их разговора. С тех пор, как Джереми признал, что он би или что он так думал. Он больше не знал, что думать. — Нокс? — Снова повторил Жан, его глаза блестели в темноте. Слова не выходили, они застревали, застревали, застревали. Застряли как ириска, как суперклей. Джереми чувствовал, что задыхается. — Поговори со мной, — тихо сказал Жан. Ты понятия не имеешь, что я хочу сказать. Джереми снова попытался отвести взгляд. Он хотел зарыть голову в песок, чтобы глаза Жана не загипнотизировали его. У Жана не было подобных проблем. Он схватил Джереми за подбородок и заставил посмотреть на него. Нокс все еще не мог встретиться с ним взглядом, сосредоточившись скорее на подбородке Моро. Было больно, когда Жан прикасался к нему. И потому, что он сжимал его слишком сильно, и из-за жара, который распространился по всему низу живота Джереми, и все потому, что Жан решил прикоснуться к нему. Это слишком резко напомнило Ноксу о том, чего он не мог иметь. Моро, казалось, заметил, что он делает Джереми неприятно и поменял тактику, обхватив его лицо ладонями. Ты понятия не имеешь, что со мной делаешь. Джереми хотел закричать. Вместо этого он продолжал смотреть на подбородок Жана, на его челюсть, на его рот, пытаясь очистить свой разум от всех мыслей о… Нем. Он прикасается ко мне. Он обхватил мое лицо. Я краснею, я не могу дышать, я ничего не вижу, кроме него, него, него. Лунно-серые глаза и серебристые звезды. Если бы он наклонился поближе, я бы мог… Джереми резко откинулся назад, чуть не упав с края капота машины. — Не надо, — грубо сказал он. Сиплый от желания. Прекрати, приказал он себе. Джереми вдруг почувствовал, что понимает цитату Шекспира. Таких страстей конец бывает страшен. Если бы он не положил этому конец сейчас, в конечном итоге он бы навредил себе или, что еще хуже, Жану.

***

— Не надо. Жан тотчас же убрал руки. Меньше всего на свете он хотел причинить Джереми дискомфорт. Он знал, каково это — не иметь приватности, безопасности, душевного спокойствия. Он не хотел, чтобы кто-то побывал в его собственной шкуре. Особенно Нокс. Он этого не заслуживал. Джереми заслуживал кого-то милого, такого же открытого, доброго и смелого, каким был он сам. Кого-то, кто мог бы поддержать его, быть рядом с ним, вместо того, чтобы не знать, что делать или говорить каждый раз, когда Джереми замолчит. Не тот, кому постоянно нужно напоминать себе, где он, с кем он или что Рико мертв, пропал и потерян. Из всех кандидатов, с которыми Джереми мог остаться на последний год в университете, он выбрал Жана. В то же время Моро думал, что Кевин или Рэне настаивали на том, чтобы они были соседями по комнате, чтобы Джереми присматривал за ним. Теперь Жан ничего не знал. Нокс не хотел смотреть ему в глаза. Иногда Джереми украдкой поглядывал на него, когда думал, что Жан не заметит. Иногда он открыто пялился. Несмотря на то, что он пытался скрыть это, Жан всегда знал, когда Джереми смотрел на него слишком долго. В Эверморе, если бы это был кто-то другой, Жан сразу почувствовал бы себя некомфортно, небезопасно, как будто ему нужно было убежать, увидеть звезды, увидеть что-нибудь, кроме черных стен, черных глаз и черных, злобных улыбок. Но с Джереми он сразу почувствовал, что его плечи расслабились, что его тело потеряло сдерживаемое напряжение. Он чувствовал комфорт, который ему не обеспечивала даже Рэне. Он хотел, чтобы Джереми посмотрел на него. Жан не знал, что он чувствовал. — Désolé ¹, — прошептал он, надеясь подбодрить Джереми. Он знал, что Нокс не очень хорошо понимает французский, поэтому время от времени пропускал пару словечек на родном языке. Он мог сказать все, что хотел, прямо сейчас, по-французски, а Джереми даже не понял бы. У Жана появился слишком большой соблазн перечислить все, что он знал о Джереми Ноксе, все, чем он восхищался. Какая у Джереми была железная воля, как он никогда никого не бросал. Всегда. Как Джереми знал, как ослабить напряжение в комнате, улыбаясь, и как он уделял внимание всей команде, чтобы никто не почувствовал себя обделенным. Его улыбка, его настоящая улыбка. Небольшая. Для личных моментов, когда они оставались одни в общежитии или на практике, или здесь; та, которая заставляла Жана хотеть улыбаться в ответ. Или как он ненавидел свои веснушки, даже если они похожи на сами звезды. Или как нежны были его руки, и как раздражающе грязны и упрямы могли быть его волосы. Как они выглядели бронзовыми на солнце. Как он мог быть танцором, с его гибким, небольшим телом. Как у него была родинка в том же месте, что и татуировка Жана. Моро хотел поцеловать его. — Ne sois pas ridicule ², — пробормотал Жан. Ему нужно было сосредоточиться. — Я не пытаюсь быть смешным, — заворчал Джереми. Он говорил как ребенок, которого отругали. Жан опешил. — Ты же не говоришь по-французски, — это было утверждение, факт. По крайней мере, Моро так считал. — Я знаю достаточно, — сказал Джереми, его губы дрогнули. Он сдерживал улыбку. — Не делай этого, — предупредил Жан. — Не делать чего? — Не улыбайся.