Перламутровый мальчик

      Мин в Бога не верит, но готов клясться им, непрерывно шепать устами, ломая тишину непослушными пальцами, переплитая их для чего—то в молитвенный жест: ночью он слышал тихие всхлипы, рожденные на палубе, не сроднимые с шумом волн, послушно лижущих гниющие доски корабля.        Может причина в его вере в Бога, которой нет, может быть в январском безразличие сердца, но спал он сладко и крепко, в отличие от перламутрового гостя, что горько роняя слезы, молился Морскому Дьяволу, прося о спасение.       Ленивым утром, пока в окно просится туманная серость, на миновских подрагивающих веках жгучие восковые капли: они призывают не открывать глаза, понежиться подольше и он, поддавшись искушению, остается в теплых объятьях совсем не уютной, но родной постели. Остается до тех пор, пока подозрительная тишина не стискивает желейные, не до конца проснувшиеся мозги в кучу.       Тишина — непозволительно—губительная роскошь для моря, поэтому вторично лениво потянувшись ватным телом, встав с кровати и натянув сапоги, он выходит из каюты, оглядывая пустую палубу. Вся команда спит ярусом ниже, после попойки их не разбудить даже пушечным выстрелом. Они сладко посапывают на гамаках свесив ноги, ластятся с портовыми шлюхами в пушистых облаках своих сновидений.       Внутренние часы сообщают, что еще рано, поэтому чуть опешив, что никого будить не надо, Юнги нарочито медленно перебирает ногами, продолжая идти вперед.       Легкий, соленый ветерок хулиганит под свободной рубашкой, остужая пылающую молочного цвета кожу после сна. Изящными пальцами воздух по—хозяйски зарывается в чуть волнистые пряди, разбрасывает их в стороны, развевая приятный запах чего—то сладкого, на манеру фруктов, что лежат в ящиках на рынке, источая дурманящий нектар.        Мин пропускает черную бандану под волосы на затылке, заводит руки вверх и чуть наклоняя голову, оттягивает ткань на лоб, убирая непослушные блондинистые пряди со лба. После, вздохнув колючий воздух, впустив бодрость в легкие, осматривает все еще раз, заостряя свое опьяненое, расфокусированное внимание на русале.       — Красивый черт, — хмыкает и под сердцем нуга, приятно плывущая лавой по венам. Юнги подходит вплотную к сонному мальчишке, опускается на колени и касается подбородка. Этот жест без внимания не остаётся: русал резко распахивает глаза, без разбору и наспех клацает зубами, заставляя быстро убрать руку от манящего острого подбородка.       — Не трогай меня, — обижено тянет русал, отворачивая голову в бок, — мне больно, — не отрывая взгляда от интересной лестницы, цедит сквозь причудливые зубы, что странно изогнуты к переду и напоминает что—то умилительно пушистое.       — Но я ничего и не сделал, — без зазрения совести, блондин заваливается рядом, скрещивая ноги в позу "лотоса" и пожимая плечами.       — Я долго не был в воде: кожа зудит, ноет и горит. Больно, — он поднимает взгляд полный мольбы. Снова. Снова прося эту миновскую вчерашнюю нотку "но я могу", но не получает. Светловолосый молча встает и уходит, возвращаясь с большим покрывалом из своей каюты и ведром воды. Окунает в воду единственное, что греет по ночам и не выжимая, кладет мокрую ткань на хвост. Из уст русала предательски вырывается стон полный облегчения: он блаженно прикрывает глаза и губы его, мягкие и сочные, чуть подрагивают в улыбке.       — Спасибо, — шепчет русал, чьего имени Мин не знает и укладывая голову на свои завязанные и израненные руки, засыпает.       К вечеру туман расходится по глади клубными сгутсками, море бушует, раскачивая корабль и небо затягивается, закрывая звездную россыпь и полную луну ревностными тучами. Вдали слышится гром, виднеется сетка молний, что разрезает пушистых грязных овец и те блеют эхом, оставшимся от грохота.       — Убрать паруса, — командует отец, зная, что от шторма им не оторваться и он был прав. Вскоре обрушился поток тяжелых капель: небеса плачут, глумясь над беспомощностью смертых и русалу под этот бушующий спектакль хорошо, ведь сам глубоководный Дьявол идет, чтобы спасти дитя морей и океанов.       Он улыбается, смотря как волны, попадая на палубу сбивают с ног, настойчиво утаскивая за собой туда, за борт, но русалу на остальных все равно, он молится, чтобы на дно пошел капитан и кучерявым рукам морского черта все же удаётся сбить старика, беспощадно затянуть в синюю бездну. Парнишке хорошо, по душевной глади тепло разливается, но натыкаясь на миновское лицо, все будто обрывается в одночасье, хотя улыбаться он не перестает и улыбка не

картонная,

настоящая...