Перламутровый мальчик

      Отец Мина ужасный человек: деспот, тиран, садист, а Юнги его маленькое отродье. Старался с детства, из кожи вон лез, лишь бы скрипучий голос старика однажды сказал что—то из ряда обыденности выходящее, например: "Я горжусь тобой", а не такое желчно—привычное: "Опять ты, не удивлён. В мать свою нерадивую пошел, межножье ты отродье Ада."       Конечно со временем его внутренняя неприязнь поубавила свой пыл и он стал каким—то незаменимо—родным, до остроты под ребрами. Не сказать конечно, что он проникся к Юнги теплыми чувствами, но по крайней мере стал уважать в нем ту жилку хладнокровия, гнева и непоколебимости, что еще пылала и в самом капитане. Ну и принял во внимания тот факт, что Мин его сын, почти что принц всего пиратского легиона, а не шавка подзаборная. И то приятно.       — Отец, — Юнги кричит надрывно: глотку саднит, но папочка вряд ли оценит старания, вряд ли услышит под толщей воды, — отец, — он ищет его взглядом, но натыкается на огненно—миндальные глаза, что смотрят в упор. Русал чувссмотритсеми фибрами души миновскую слабость, но он не гонит глумливую псарню на истерзанную и такую уязвимую душу, он просто смотрит, порхает грудью и каждый раз на выдохе, напрягает тело.        Взгляды Юнги острее ножа, проходят по нутру и без капли сожаления, стыда, сострадания режут по кусочкам. Мальчишка от такого непроизвольно хвост поджимает, страшно, ведь видит в отражении его стеклянных глаз старого капитана, хотя он почему—то не отчаивается.       В этот миг сердца подверглись сомнению. У Мина внутри, где бушуют ошмётки потрепанного сердца, что—то жжет "а вдруг не обманет?", а у русала вышита надпись под ребрами яркими чернилами "может быть, если спасти, то..." и это сладкое "а что если" у обоих расползается по телу, бросая в мандраж. Сложно, но оба ведутся.       Внутри русала борьба и заветное "меня могут отпустить" гудит роем надоеливых смердящих мух. У него план выгорает по ту сторону век сладкой надеждой, что за спасение капитана ему даруют свободу. Эта мысль теплится в солнечном сплетение взырвами мириад звезд.       — Отпустишь и я спасу твоего отца, — русал не врет, просто не умеет. Его взгляд прозрачен и ясен, в нем нет скрытого подекста, читать между строк не обязательно, ведь смотрит с опаской, тоской и таким доверием, которому трудно не поддаться.       Юнги не глупый, в голове гулкое, до боли в глазах неоновое "уплывет", но льнет к аквамариновому телу так отчаяно, дрожащими пальцами тишину ломает, развязывает. Мальчишка смотрит ошалело с этой нотой "неужели", потирает кровавые запястья и, последний раз оглядев корабль, бросается в море.       Вода в отместку за глупость русала бьет больно, швыряет к доскам, на которых острые ракушки живут и царают царапают царапают. До крови хвост раздирают и море, примеряя роль небосвода, разносит перламутровые чешуйки по неспокойной глади.       Парень шипит: его тело пробивает крупная дрожь, острая боль пронзает каждый дюйм, раны дразнит соленная вода, но он не останавливается, ныряет и вскоре выплывает с капитаном, окальцованным в юношеских обьятьях. Не трудно было догадаться, что его поймают снова, люди ведь алчные, в их смольных сердцах ничего кроме злобы.       Гарпун до вскрика врезается в основания хвоста, уплыть просто невозможно, а дальше все по кругу, как в тот раз: сети, руки, что бесцеремонно лапают русала и свирепый взгляд очнувшегося старика.       — Я спас вашего капитана, разве мне полагается свобода? — бледные руки туго связывают веревкой: дразнит нежную кожу, отпечатывая жгучих, алых змей, что разбегаются тупой болью, — как же кодекс пирата? Кодекс вашей паршивой чести? — русал не унимается, оно и понятно.       — Я тебе слово не давал, — капитан растягивает ядовитую ухмылку, — мы придадим твое склизкое тело, заставим тлеть на солнце в муках, пока каждая чешуйка не иссохнет на тебе, рыбье ты отродье.       — Нужно было дать Морскому Дьяволу возможность сожрать твои потраха, — зло цедит русал, сплевывая кровь. Вкус металла неприятно вязнет на языке, проседает на зубах, окрашивая в ржавый. Скатывается тяжелыми ментальными каплями в горло, саднит по странному, что кричать хочется. Не выходит. — Хотя, такую гниль, мой король бы и пальцем не тронул. Просто спустил бы морских шавок, они не привередливы.       — Омойте его, смените веревки на цепи. Поддерживайте ему жизнь, но не слишком балуйте эту неженку, мне не составит труда развернуть корабль и поймать еще одну рыбешку. Если кто—то ослушается, я лично подарю ему тринадцать ударов плети, — миновский отец делает паузу, как—то небрежно пиная парнишку по израненному хвосту, а после идет в покои и прежде, чем тяжелая дверь скрывает его спину, бросает излюбленную, гневную фразу, — медузу мне в печень, хватит стоять как статуи, вы полоумные трюмные крысы. Живо за работу.       Юнги смотрит на парня и видит, как его тело оплетает тихий ужас, постепенно немеет и канет в небытие. Он себя не контролирует, дышит рванно, пытаясь удержать все сломанное наружу.       — Ты ведь обещал, — его хватает только на немой хрип, что шепчут сухие, от горечи предательства, губы.       — Я слово не давал, — и Мин вроде бы прав, но непроизвольно обнимает себя, пытаясь отгородиться от немого обещания, которое все таки плескалось в глазах чем—то непривычным для Мина, когда отпускал.