Перламутровый мальчик

      Душу русала грызёт меланхолия. Ни что его не радует, не впечатляет и даже, казалось бы самый обычный, аквамариновый небосвод, кипит кровавым, таит опасность, топит сердце, оставляя лишь страх и ничего более.       Все тусклое, серое: он вроде бы прикован тяжелыми цепями, но внутри тонет в пучине без дна. В душе трясина, настоящие болото, где смердят трупы мириад убитых надежд.       Он ненавидит людей.

Он ненавидит Юнги...

      Он бы ноги себе хотел и это только для разбега, чтобы с обрыва, желательно на скалы. Расщепиться пеной на ветру, разлетется по разным горизонтам, чтобы его никто и никогда не поймал.       Но разве можно? Капитан ведь его заново, по кусочкам, по атомам слепит и снова на цепи, лишь бы зверушка из цирка не сбегала.       У него нет ни единого шанса на спасение, хотя бы потому, что цепи до сих пор нещадно лижут омертвело—металлическими языками тонкие запястья, а Морской Дьявол отвернулся, стоило узреть мальчишечью глупость.       Сквозь прикрытые глаза, заложенные от гула уши, парень чувствует усталые шаги. У кого—то привычка дурацкая небрежно шаркать носком сапагов, присвитывать и размашисто вилять руками.       — Несносный, весь в отца, — проносится в белокурой голове прежде, чем он разлепляет глаза, фокусируясь на миновском силуэте.       — Что ты обычно ешь? — Юнги присаживается на корточки рядом, приподнимая его лицо за подбородок.       — Уйди, — ослабевшим, севшим от множество рыданий голосом, проговаривает парень, выдергивая голову из хрупких, ломающих тишину, пальцев пирата.       — Тебе нужно есть, — тяжело вздыхает, слегка качая головой, но ничуть не злится. Это ведь его вина, что для русала людская доброта стала чем-то чуждым. Это ведь его вина, что парнишка колючий, словно бутон зимнего солнца.

Это все его вина.

      — А смысл? Я все равно умру, — шипит муреной, скалиться, как тигровая акула, на что Мин встает и, не проронив ни слова, уходит назад, заниматься своими делами. Не видит смысла донимать его, а учитывая тот факт, что русал не ел три дня, надеется, что вскоре все же получит ответ о его предпочтениях.       Мин ловко, цепляя миниатюрными пальцами грубый канат, взбирается в воронье гнездо и засиживается там до поздней ночи: ловит момент заката, когда последний луч ослепительного светила лениво лижит карминовым языком по всему горизонту, застаешь и звездную россыпь стертых веснушек, что расплываются.       Откидывает голову на сложенные под ней руки и гулко вздыхает, замечая, что сон потихоньку берет свое. Прикрывает глаза и плевать, что не в каюте, но в мир Морфея так и не падает, выдергивает чуть хриплый голос в ночи.       — Рыбу, — вдруг доносится голос парнишки, откуда—то снизу. Юнги, чуть опешив, приподнимается, облокотившись на бортик, переваливается, разглядывая крошечную фигурку русала.       Переспрашивать криком Мин конечно же не будет, банально накажут плеткой: отец бьет сильно, размашисто, обливая спину перед ударом ледяной водой, рассекая кожу до незаживающих рубцов.       Юнги спускается и перед тем как подойти, все же оглядывается, всматриваясь в темноту, пытаясь найти пару лишних, сверкающих от предвкушения нажаловаться капитану, глаз. Не находит и на том спасибо.       — Что прости? — интересуется тише обычного, присаживаясь рядом.       — Я ем рыбу. Можно сырую, без разницы, какую найдешь.       Этого смердящего добра у них внизу навалом. Мин хватает пару жирнющих рыбех, нож и спешит к парню, отмечая про себя, что такой порыв впервые. Возможно он по неволе своей натуры чувствует, как совесть прогрызает путь к разуму.       Нарезает не крупно, подносит кусочек к его дрожащим губам, но следом отводит, чуть прихмурившись, — только руку мне не покусай.       — Не бойся, я такую пакость бы и пальцем не тронул, а в рот тащить. Мерзость.       Юнги смеется: тихо, неподдельно. В нотах давно забытого смеха звучит отчаянье, горечь прожитых лет и возможно капля самоиронии. Куда уж без нее в его океане горьких воспоминаний.       — Ты думаешь это смешно?       — Извини, — прикрывает рот ладонью, — я не знаю, что на меня нашло. Просто вспомнил, что отец говорил точно так же. Говорил, что к такой мерзости как я, даже не притронется и он до сих пор свое слово держит. Хоть где—то этот прогнивший кодекс действует.       Мальчишка молчит: потому что гложит, распирает внутри. Глубоко в сердце бушует море разбитых кораблей, натыкающихся на рифы жалости.       — Твой отец ужасный человек. Все вы такие, без исключения.       — Я знаю и мне ничуть не жаль.       — Врешь.       Они молчат, смотрят друг на друга, вырисовывая целые вселенные на пунцовых щеках, масляных губах и в бликах омута минадальной нуги глаз.       Миновская привычка всегда оставлять последнее слово за собой, сбой дает, потому что до сих пор губы плотно сжаты. Кормит его, убирает кости, выкидывая за борт и забирая нож, возвращается к каюте.       — Чимин, — надломленно выдает русал, останавливая Юнги около двери, — мое имя Чимин.       Мин сжимает ручку двери в руке до побелевших костяшек, до переката желвак, — Юнги, — резво чеканит и скрывается за дверью.