После полуночи

Прошившая позвоночник боль оказалась страшной. Липкая, скользкая, горячая, въедливая, она взбиралась вверх, окольцовывая каждую клеточку тела и медленно пробираясь к гудящей голове. Мальчишка не сразу понял, где находится — лишь проморгавшись, пошарив израненными ладонями по грязному каменному полу, хрипло выдохнул и болезненно поморщился. Когда-то ему приходилось бывать в этой темнице, однако осознание реальности в этот раз не нашло в мозгу полукровки никакого яркого и пышного отражения. Юноша только на пробу рискнул шевельнуть ногами, но, так и не добившись никакого эффекта, замер, поджав потрескавшиеся губы и, к собственному изумлению, не находя в себе и толики злости на того, кто одним лишь движением руки, казалось, разделил жизнь своего зарвавшегося приспешника на до и после. — Халион… Халион! — голос Фирена разрезал эту густую, мрачную тишину, которая окутала тёмные, едва освещённые светом редких факелов помещения. Полукровка с трудом наскрёб в себе силы, чтобы слегка повернуть голову и вглядеться в темноту соседней камеры. — Фирен… — звук собственного голоса корябнул неприятно гортань, — как ты? Цел?… Блёклое лицо юного альтмера с огромными тёмными провалами на месте глаз, с серыми пятнами грязи и багровым росчерком царапины на щеке исказилось, приняло озадаченное выражение. — Я, вроде как, цел, да, — взор потемневших глаз вновь устремился к неспособному никак принять сидячее положение некроманту. — А на щеке что? Фирен через силу усмехнулся, поразившись не столько остроте чужого взора, сколько природной дотошности того, кто пусть и с трудом шевелился, но, очевидно, волновался за него. — Царапина. Король Червей заехал по щеке, стоило мне огрызнуться. — Он больше… — Халион тяжело вздохнул, — не тронул тебя? Фирен мотнул отрицательно головой, устремил молча обеспокоенный взгляд на полукровку. — Не чувствую ног, — ровно, чересчур спокойно для истинного смысла озвученного выдал Халион, на миг зажмурившись до белых искр под веками. — Как давно мы здесь? — Двое суток, кажется. Не могу сказать точно — потерял счёт времени. Полукровка сглотнул, силясь отвлечься от той боли, что вновь прошила тело раскалённым прутом. Он не хотел говорить, не хотел взирать на покрытые влагой толстые стены, свисающие тяжёлые цепи, не хотел вслушиваться в редкие звуки, разносимые сквозняком по коридорам, и чужое, слегка надрывистое дыхание. Не хотел и вспоминать случившееся в руинах, чужие ледяные глаза и отблеск холодного даэдрического металла. То был, быть может, не Маннимарко. Точнее… не тот Маннимарко, что обучал его в своеобразной манере собственным магическим ухищрениям, одаривал редкими, но какими-то живыми ухмылками и прикосновениями, распускающими жар по тонкой коже любовника, делился знаниями и — редко, — но своими наблюдениями. То не был Маннимарко, успокаивал себя мальчишка, силясь вновь пошевелить ногами и сгребая порванные местами брюки в мелкие складки. Не заметил полукровка и направленного на него сочувствующего, полного чего-то тяжёлого, глубокого, взгляда Фирена, что вцепился испачканными и порезанными пальцами в грязные прутья. И постепенно осознание произошедшего и собственного положения начало накатывать на пришедшего в себя окончательно некроманта, перекрывая дыхание, придушивая, расплёскивая животный ужас по изломанному телу. Мальчишка сглотнул в один миг склизкий кислый комок, отчётливо ощущая, как жжёт глаза от горьких солёных слёз. Внезапно стало по-настоящему… обидно, больно, пусто. Утонувший в тихой немой истерике полукровка только закрыл лицо грязными ладонями, глуша рвущиеся наружу рыдания и ничуть не пытаясь скрыть собственное состояние, точное название которому едва ли представлялось возможным подобрать. Рваные чувства внутри клокотали, в голове нещадно гудело, боль продолжала расплёскиваться по спине, лопаткам и шее, и мальчишка вдруг и вовсе перестал стесняться замершего у решётки неподалёку опешившего эльфа. И уже распахнув подпухшие раскрасневшиеся веки, Халион крупно вздрогнул, напоровшись вдруг на нечитаемый, неживой, немигающий взгляд золотистых глаз, обладатель которых возвышался пугающим тёмным изваянием над пареньком. Из соседней камеры послышался тихий вздох, быстро утонувший в треске костей под подошвами сапог. — Ревёшь, как девка сопливая, — сухо констатировал альтмер, присаживаясь на одно колено рядом с притихшим полукровкой. Маннимарко более не был облачён в пугающие тяжёлые доспехи, перчатки и венец с пурпурным камнем. Взамен того по крепкому телу его мягко струилась ткань чёрного кафтана с серебристой тесьмой, а волосы рассыпались по широким плечам седыми волнами. Мужчина не походил более на того, кто одним лишь росчерком кисти искорёжил чужое тело, а после, изливаясь прожжённой злостью и мёртвым холодом, ронял пугающие слова на покрытый вековой пылью пол древних руин. Мальчишка меж тем облизнул губы, собирая с тех крупинки той самой ядовитой пыли и приторной соли. — Не могу встать, — сипло промолвил он, приподнимаясь на локте и чуть подтягиваясь. — Это явно лишнее после твоих выходок, — в тон ему отозвался Маннимарко, подцепляя неловко покрытую пылью тёмную прядь и убирая ту мальчонке за ухо. — Ты думал, я ничего не знаю? Халион помедлил с ответом, отвёл потухший взгляд в сторону, шмыгнул носом. — Я старался не думать, — отозвался он нескоро. — Как тебе не понять, что ты властен над моими действиями, над моим телом, но не над моей душой? Губы Маннимарко растянулись в ленивой тонкой ухмылке, стоило полукровке умолкнуть. — Ошибаешься, и очень скоро ты это поймешь. — Хочешь убить меня? — тихо спросил мальчишка, переводя взгляд на точёное бледное лицо, на распахнутые глаза, подёрнутые ледяной коркой. — Это труда на составит — я более не в силах сдвинуться с места. — Это верно, — согласился эльф. — Твои ноги едва ли помогут теперь тебе скрыться от меня. К тому же, — альтмер небрежно подхватил руку мальчишки, закатал рукав, демонстрируя полукровке безобразный рунный став, вырезанный на коже и исходящий изнутри холодным сиреневым свечением. — Пока ты был без сознания, я вырезал на тебе этот символ. Он впитает в себя всю ту магию, которой ты владеешь, сконцентрирует её, чтобы после, когда всё закончится, я смог впитать её. — И как долго мне ждать этой участи, Маннимарко? — мальчишка лишь краем глаза взглянул на символ — куда более его интересовал альтмер, в глазах которого вспыхнул торжествующий огонёк. — Как долго мне ждать, когда ты вскроешь мне шею клинком? — Отчего же ты решил, что смерть твоя будет такой? — глаза мера слегка прищурились, ранее обхватившие чужое предплечье пальца заскользили с притворной лаской по боку полукровки. — Я не позволю такому предателю, как ты, уйти столь стремительно. Выждав недолгую паузу, Маннимарко чуть повернулся на носках, стрельнул неохотно взглядом в сторону глядящего на них неотрывно юного альтмера, так и не отлипшего от массивной решётки. — В мои планы входит обменять этого безродного щенка на Вануса, и я хочу, чтобы ты стал свидетелем этой сделки, — голос мера сорвался на тихий смешок. — Разумеется, я всё организую так, что и твой отец явится на эту встречу, а уже после, — альтмер вновь повернулся тихим хищником к бледному полуэльфу, — после того, как каждый из них окажется сломлен, в кандалах, я заставлю Эрила смотреть, как я яростно беру тебя на жертвенном алтаре. Жадно, по-животному жестоко, так, как ты привык, верно? — горячий шёпот мазнул по острому уху ничуть не поменявшегося в лице полукровки. — И лишь после я убью их, и ты, едва переведя дух от безудержного соития, увидишь смерть каждого из них. — За исключением Вануса, верно? От юноши не укрылось то, как напрягся Маннимарко, нахмуривший слегка брови и склонивший голову к плечу. — Тебе не столь важно показать моему отцу, что ты владеешь моим телом, сколько важно доказать что-то Галериону. Это же очевидно. — Мне ничего не нужно доказывать этому выродку, — промолвил с обманчивой мягкостью в голосе альтмер, придвинувшись к мальчишке. — Как не нужно доказывать и что-то такому отребью, как ты. — Тогда зачем это всё было? — горько усмехнулся мальчишка и едва не завалился под чужим взглядом обратно на спину — лишь переставив удобнее локоть, несдержанно замычав от боли в лопатках, юноша худо-бедно удержал прежнее положение, глядя затравленным зверем на старшего некроманта. — Зачем, если не для Галериона? Я ведь чем-то напомнил его тебе, да? Именно поэтому я стал твоим любовником, несмотря ни на что? Порой ты закрывал глаза на то, что не прощал другим, давал мне то, что не давал другим, допускал меня к тому… — К тому, к чему не подпускал других, — закончил за мальчишку эльф, расплываясь в очередной жёсткой ухмылке. — Что ж, считаю ты и впрямь достоин маленького откровения, малыш. В конце концов, между нами было излишне много всего — даже я поначалу не планировал заходить столь далеко. На короткое мгновение Маннимарко умолк, точно подбирая слова. — Галериона ты временами мне и впрямь напоминал, однако дело не только в этом — ты всегда был достаточно силён, и упустить этого я не мог. Я люблю силу во всех её проявлениях, — альтмер мазнул нечитаемым взглядом по чужому бледному лицу. — И моё желание обучить тебя было искренним. Я не терплю слабых приспешников подле себя, ты же знаешь. Халион слабо кивнул. Он начал чуть подрагивать, однако показывать то возвышавшемуся над ним альтмеру не хотелось совершенно — гордость не позволяла показать ту слабость, что пропитала щедро больное тело. — Но ты начал играть за моей спиной, несмотря на чёткий приказ не пытаться отыскать отца. — Ты, выходит, знал всё с самого начала? Не сводя взгляда с лица юного некроманта, мер кивнул. На его же собственном играли матовые тёплые блики, очерчивая и ожесточая строгие черты. — Однако вскоре я понял, что твоя связь с этим упырёнком и какая-никакая связь с Эрилом могут сыграть мне весьма на руку, ведь для того, чтобы окончить ритуал и стать личём, мне нужно впитать колоссальное количество магии, и только одно существо обладает таким мощным потенциалом. Полукровка разомкнул обескровленные губы, облизнул те в надежде чуть смягчить стянувший те дискомфорт. — Галерион?.. — Галерион, — кивнул Маннимарко. — Мне нужен он, и никто из вас. — Ты мог захватить его любым другим способом… — прохрипел мальчишка, вновь ощутив, как обожгло глаза горячей солью. — А зачем? — эльф пожал плечами. — Ты всё сделал за меня. Потому и твоя смерть, так уж и быть, будет безболезненной — ты всего-то с каждым мгновением будешь терять силы, а потом, когда всё кончится, уснёшь, — мер поджал на короткий миг губы, безуспешно давя рвущуюся наружу широкую усмешку. — Быть может, даже твою душу я захватывать не стану, а что уже будет с телом неважно, правда? Мальчишка не ответил. Опустил лишь и без того тусклый взгляд к разбросанным по полу обломкам костей и комкам грязи, шмыгнул носом. Пусть и рвало его изнутри от собственного положения, чужой жестокой расчётливости и тех чувств, что заметались в груди потревоженными пчёлами, сдаваться юноша, изломанный, искромсанный, не хотел. Не ради себя — ради того, кто распахнутыми широко глазами смотрел из-за прутьев соседней камеры и не верил, казалось, собственным ушам. — Я искренне любил тебя. — Странная любовь, не находишь? — ровно отозвался Маннимарко, ничуть не поменявшись в лице. — Ты беспокоился за меня, спору нет, но ты и предал меня. — Потому что не нашёл в этом Ордене себя. — Я мог дать тебе всё, — с лёгким нажимом сказал эльф, подцепляя пальцами чужой подбородок. — Всё, Халион: положение, власть, авторитет, себя, но ты выбрал другой путь, ты пошёл против меня, но ради чего? Хотел покинуть Орден? — В глубине души рассчитывая на то, что ты сможешь меня понять. — И всё же я не понимаю, чего ты хотел добиться в итоге. Считал, что сможешь быть под моим боком и в то же время лобзаться со своим отцом? — мальчишка в ответ понуро опустил веки, тяжело вздохнул. — Такого я не мог допустить. — Я… не уверен, что смог бы тебя покинуть… — искренне просипел парнишка, жмурясь. — Я долго думал о том, что будет, если я найду его, что будет с нами, если это произойдёт. Уже ощутив, как слёзы прочертили мокрые дорожки на его щеках, Халион, точно из последних сил распахнул глаза, выискивая хоть тень чего-то прежнего, чего-то знакомого в выражении чужого лица. — Ты хоть… хоть что-то ко мне чувствовал, Маннимарко? Хоть что-то? — спросил он тихо, как-то обречено, и с такой безумной болью в голосе, что притаившийся где-то в тени Фирен невольно вздрогнул от услышанного. Но альтмер не отозвался. Ни через мгновение, ни через другое. Посмотрел только чуть искоса на паренька, выждал долгие минуты, за время которых сердце полукровки пропустило несколько глухих ударов, после чего вдруг подался ближе, опаляя искромсанные губы вздрогнувшего юноши собственным дыханием. — Это последняя моя милость тебе, — эльф без труда коснулся чужих солёных и высушенных губ, поцеловал неспешно, уверенно, воскрешая в памяти их обоих те мгновения, когда тепло таких прикосновений обжигало, прошивало, вынуждая подрагивать в объятиях и сотрясаться от сладких тягучих толчков. Поначалу Халион и не думал отвечать, уже вскоре, впрочем, размыкая послушно губы, целуя в ответ робко, замедленно, до невозможного устало, вымученно, но позволяя альтмеру углубить отдающий горечью, болью и солью поцелуй. Альтмер чувствовал этот отчаянный отклик всем нутром, чувствовал дрожь в теле парнишки, который, казалось, запутался в себе настолько, что разобраться более был не в силах. Не отрывались они друг от друга долго. Халион, словно пытаясь надышаться напоследок холодным диким ветром, пропитанным ароматами хвои и смолы, обхватил мера израненной и кровоточащий рукой за шею, притягивая того к себе и точно умоляя не выносить этот жестокий смертный приговор, умоляя остаться, забыть обо всём случившемся, простить. И Маннимарко, казалось, внял милосердно этим молитвам, шепоткам, срывавшимся с мокрых и опухших губ, обхватил мальчонку за плечо, не стремясь касаться повреждённой спины, подался вперёд, позволяя дрожащим грязным пальцам вплестись в собственные серебристые пряди. — Я не стану просить прощения, — прошептал в такие желанные и до боли знакомые губы Халион, не открывая глаз и прижимаясь своим лбом ко лбу эльфа. — Знаю. А после на мальчишку нахлынула тьма. Густая, тёплая, уютная, как если бы юноша юркнул под одеяло, прячась от страшных монстров из старых сказок и легенд, а на деле — укрываясь от одного лишь единственного чудовища, что отпрянул плавно от рухнувшего на пол полуэльфа, медленно облизнул губы и поднялся одним точёным движением на ноги. Наблюдавший за старшим некромантом Фирен и не думал отступать от решётки, когда эльф приблизился уже к нему самому, мазнув по лицу юного мага холодным взглядом. Было страшно, жутко смотреть в эти глаза — пустые, бездонные, неживые, зеркальные, словно отражение смотрящего, — однако Фирен нашёл в себе смелость выдержать этот зрительный контакт. Даже когда чужая рука протиснулась ловкой змеёй меж прутьев, притягивая юношу к грязному металлу ближе, и рванула пленника за ворот, отрывая от блеклой бирюзовой мантии кусок ткани, юный мер не издал и звука. Лишь тихо зашипел, стоило острой горячей боли обжечь ладонь, а рубиновой крови пропитать оторванный небрежно лоскут. — И что только нашёл в тебе Тректус? — с неясными нотками в голосе промолвил Маннимарко, убирая сперва тонкий кинжал в ножны, а следом и пропитанный чужой кровью обрывок ткани во внутренний карман кафтана. — Ты ведь пустой. — К счастью, это не вам решать, — вложив в голос весь тот холод, на который только был способен, огрызнулся Фирен, прижав к груди раненную ладонь. Ответом ему послужила ленивая ухмылка на пересечённых шрамом губах. В янтарных глазах Маннимарко что-то вспыхнуло, загорелось иссушенной осенней листвой и почти сразу погасло, оставляя после себя лишь затягивающую холодную пустоту. Юноша обронил вздох, вцепившись в ледяные прутья здоровой рукой, до боли в онемевших пальцах в надежде не рухнуть от того потока некротической энергии, что метнулась в его сторону незримыми скользкими щупальцами, шугая. Уже когда альтмер испарился в воздухе, рассыпавшись на миллиарды жёлто-голубых искр, юноша сполз на пол, переводя дыхание. Что делать дальше и как выжить в этом ужасающем месте, он не знал. При одном лишь взгляде на пребывавшего в бессознательном состоянии полукровку, силы которого когда-то превышали его собственные, Фирен стиснул до боли челюсти. Что делать дальше — он не знал.