Мусоропровод

Топография

— Оплата не проходит, — говорит бариста. — Наверное, что-то не так с интернетом, — мямлит в ответ малолетка, пытаясь безуспешно отсканировать с экрана qr-код; возится пару минут, хлопает себя по карманам фиолетово-зеленой ветровки с белой молнией; Ло скользит по ней скучающим взглядом: ретро прямиком из девяностых, найденное в недрах родительского шкафа; пахнет фаст-фудом и маминой старой помадой, жемчужной пудрой, нафталином — запах ностальгии, пропитавший глянцевые фотографии в семейном альбоме. Ло торопится на работу, и ему некогда ждать, пока малолетка разберется с оплатой; заберет свой кофе и пончик с розовой подтаявшей глазурью; он вытаскивает банковскую карту и прикладывает к терминалу, пока малолетка судорожно обновляет приложение банка; его вытянутая рука — поверх чужого плеча, потому что Ло высокий. Он теряет терпение. — Айс латте, — говорит он бариста, малолетка делает шаг в сторону; удивленно оглядывает своего спасителя, Ло смотрит в ответ; малолетке примерно шестнадцать, он тянет губы в улыбке Джоконды и говорит: — Спасибо. Ло делает вид, что не замечает чужой заинтересованный взгляд; внимание наждачкой облизывает его с ног до головы; Ло аккуратно одет, на его пальто нет прилипшей пыли или кошачьих волос; ни броских надписей, ни вычурных украшений, только на безымянном пальце правой руки блестит обручальное кольцо. — Дай номер, я переведу тебе деньги, — говорит малолетка; Ло эти несчастные четыре сотни погоды не сделают; он пожимает плечами и отвечает: — Не стоит. Малолетка щурит глаза, в его радужке — вечное лето; он наблюдает, как Ло берет латте и сухо кивает в знак признательности; кидает в круглую банку для чаевых всю мелочь, которая есть в кармане; малолетка говорит ему в спину, когда Ло уходит: — А просто номер дашь? Ло не отвечает, не останавливается, не оборачивается — он спешит.

-

Вечером в группе «Ищу тебя» появляется пост с его фотографией; его силуэт в черном пальто и со стаканом кофе в руках; узнать себя на снимке несложно, даже если этот снимок сделан с высоты второго этажа торгового центра; Ло переваривает происходящее, рассматривая фотографию; он на ней такой сгорбленный — давно ли у него проблемы с осанкой? Он читает коротенький текст под фото, уточняющий запрос, и хмурится все больше; Ло не в восторге от того, что привлек внимание общественности, пусть и незначительное; никто не узнает его на улице и не будет тыкать пальцем, просто, увидев себя в городской группе, Ло чувствует замешательство. «около девяти утра в торговом центре мармелад ты заплатил за мой кофе. отзовись пожалуйста я верну тебе деньги» Дело не в деньгах, и Ло это понимает; понимает он также и то, что ему до сих пор мерещится запах жемчужной пудры и нафталина, который он впервые почуял у кофейного островка; Моне не пахнет пудрой и не имеет ничего общего с прошлым, в котором вырос Ло, а потому соотнести эти галлюцинации с реальностью у Ло не получается; малолетка с летом в зрачках и улыбкой Джоконды спрашивает у него номер телефона; Ло не помнит, когда с ним в последний раз такое было. Он выбит из равновесия нестандартной ситуацией и — совсем немного — заинтригован; экспозиция красоты гласит, что чем больше смотришь на человека, тем больше он нравится; Ло понятно, почему Моне считает его красивым, но что в нем нашел малолетка в торговом центре? Ло не так уж и много лет, чтобы считать себя достаточно зрелым; он мысленно пересчитывает свой возраст, будто не знает его наверняка — двадцать шесть; двадцать шесть лет, а в этом году будет двадцать семь; невероятно огромное число, когда осознаешь, что пареньку, которому ты понравился, всего шестнадцать. Ло убирает нависающий над кнопкой лайка палец и выходит из группы; какие глупые мысли лезут в голову; ему вряд ли бы понравилось, если бы Моне тоже размышляла в этом ключе; Ло в шестнадцать свое отгулял, и неважно, что большая часть его юношества погребена под завалами учебной литературы.

-

Ло не о чем жалеть, он состоялся в карьерном плане раньше своих сверстников, женился и приобрел недвижимость; все, что нужно для комфортной жизни, у него есть; Ло старается не думать о том, что это не приносит никакого удовлетворения; ощущение чужеродности преследует его последние несколько лет; ощущение, что он не в том месте, не в том времени. Они посещают с Моне рестораны по пятницам, в субботу ходят в театр; раз в полгода стабильно ездят провести пару недель отпуска в другой стране; нищие времена, которые Ло коротал в общаге при универе, остались в прошлом; он больше не ест бич-пакеты и не заваривает дешевый «Нескафе»; его фиолетово-зеленая ретро-ветровка отца осталась там же, где и все остальное — в прошлом; только пальто, только минималистичные серьги в ушах как напоминание о школьном выпускном. Ло не посещает психолога, потому что знает — в жизни все предельно; Моне хороша в кружевном боди, которое надевает перед сном, и в фартуке на голое тело, когда готовит по утрам завтрак. Моне хороша со своими пилоном и йогой; медитацией, детокс-коктейлями; она грязнет в саморазвитии и одухотворенности; вечно занятая, вечно идеальная. Ло мысленно примеряет на нее фиолетово-зеленую ветровку с белой молнией; Моне идут эти оттенки; ей идет практически все, потому что у Моне есть вкус; вместе с ее вкусом в фантазии Ло моментально отмирает шарм; Моне сложно представить с красными бусами на шее и в строгом советском платье, она просто не из той эпохи. Непрерывная руминация вызывает по ночам бессонницу; фиолетово-зеленые обсессии вращаются вокруг головы, как нимбы, строго по часовой стрелке; Ло пытается развернуть их в обратную сторону, чтобы прервать однообразный поток мыслей, но у него не получается; это почти то же самое, что и продираться ночью сквозь джунгли в поисках сокровищ инков; погоня за артефактами, погоня за спокойствием; сколько ни иди вперед в поисках солнца, все равно берешь левее — человек так устроен; замыкаешь свой путь в кольцо, и территория кажется бесконечной; руминация — бесконечность; обсессия — Уроборос; из-за густой растительности обманчиво ровный рельеф может обернуться обрывистым утесом, а то, что принималось за стоящий впереди куст, будет кроной растущего в низине дерева. Сколько ни иди вперед, все равно берешь левее — человек так устроен; Ло не хочет быть из тех, кто добровольно совершает подобный шаг; тошно от собственных мыслей и от того, что они такие нелепые; тошно, когда малолетка в фиолетово-зеленой ветровке вызывает больше эмоций, чем собственная жена.

-

Через неделю Ло снова заходит за кофе в торговый центр, потому что считает, что прошло уже достаточно времени; достаточно времени, убеждает он себя, а сам надеется, что недостаточно, и ему стыдно за эти надежды; в мозге от недосыпа и активной напряженной деятельности — эфемерная крепатура; он не смотрит по сторонам, чтобы его не поймали с поличным, не уличили в его намерениях; мысленно считает в голове: двадцать шесть минус шестнадцать, двадцать шесть минус шестнадцать, двадцать шесть минус... — Айс латте, — говорит, когда бариста спрашивает про заказ; через зелено-фиолетовую призму мир окрашен старой сепией, зрачки людей помечены эффектом красных глаз; сколько ни вычитай из двадцати шести шестнадцать, все равно получается десять; Ло спрашивает себя, зачем ему все это. Он не успевает оплатить, потому что малолетка вылезает из-под его руки юрким уличным котом; запах маминой помады и фаст-фуда бьет в нос, прежде чем тот появляется в поле зрения; у Ло сдавливает горло от волнения, когда он осознает, что пришел не зря; ничего не зря и не недостаточно; малолетка оплачивает его кофе и прячет руки за спину; громоздкая ветровка сползает с его плеч; Ло впервые видит, чтобы кто-то так радовался его приходу. — Я тебя ждал, — говорит малолетка смущенно; представление о будущем — афантазия; Ло находит себя посреди джунглей с догорающим факелом в руках перед древним заброшенным храмом бога Ники; это наверняка больной бред после стольких бессмысленных блужданий в темноте; нет никаких гарантий, что, пробираясь через дебри рассудка, можно найти верный маршрут, и Ло убеждается — он неверный. Он все-таки слишком забирает влево. — Это всего лишь кофе, — произносит Ло; всеми силами старается не усугублять шаткое положение, но ловит себя на том, что нарочно не отвечает односложно; ни к чему не обязывает, ведь это так глупо; этот шестнадцатилетний паренек наверняка только-только заканчивает школу и по вечерам лазает с друзьями по городским заброшкам; Ло не сильно старше, но разница поколений все равно ощутимо на него давит. Джунгли изнутри кажутся такими компактными и безопасными; тесные, влажные, душные; отрезанные от мира, с раскиданными внутри себя витиеватыми заросшими лабиринтами; они не угловатые — круглые, чтобы забирать влево и замыкать маршрут в кольцо. А путь назад отрезан — там грязная Амазонка тащит через материк крупицы золота, намешанного в ил; Ло обречен, потому что не хочет останавливаться. Он продолжает рефлекторно идти вперед; в аномальных джунглях ночью не должно светить аномальное солнце. — Прогуляемся? — спрашивает малолетка, наклоняясь вниз; на ногах — белые «адидасы» и короткие носки; сбоку на подошве — надпись «pressure»; Ло вычитает: двадцать шесть минус шестнадцать, двадцать шесть минус шестнадцать, а «pressure» — тотальное — атмосферное, артериальное, сексуальное. — Я женат, — говорит Ло; отрезает остаток диалога и свои надежды; отрезает безжалостно и беспощадно, и зияющая пустота внутри кровоточит и блюет желчью: дай-дай-дай; ей плевать на мораль и свадебные клятвы; на человеческие законы, на совесть, на принципы; людей тянет к красивым вещам и ко всему, что блестит; людей тянет к тому, что вызывает у них эмоции; счастье можно конвертировать в валюту; счастье — это золото инков, спрятанное среди джунглей в древнем заброшенном храме бога Ники; Ло ожидает чужой ответ, и его сердце почти не бьется. Дорога на Эльдорадо. — Ну и что? — спрашивает малолетка и натягивает мозаичную ветровку на плечи; треугольные вставки чередуются: зеленый, фиолетовый, зеленый, фиолетовый; сейчас бы в приморские города, где корабли плывут по небу, думает Ло, и горячий каменный тротуар под ногами; сейчас бы потянуть за широкий рукав ветровки и ждать, что ладонь, спрятанная в нем, сожмет пальцы в ответ; зияющая пустота внутри продолжает блевать желчью: дай-дай-дай. Малолетке все равно, сколько Ло лет и как долго он женат; все равно, что об этом подумают люди и какие после будут последствия; обмен ничего не стоящих сокровищ на многолетнее доверие и надежное будущее; у Ло было время все взвесить, он предпочел не делать этого; в конечном итоге, какая разница, кто с кем спит, главное, чтобы все выспались, так ведь?

Нонконформизм

После того как Моне опускается перед ним на колени, Ло вспоминает, как это называется — ангедония — неспособность чувствовать радость и счастье; вечная жажда эмоций, которую не утолить обычной водой; Моне очень старается сделать Ло приятно, но он не ощущает удовлетворения; даже возбуждение, которое в нем нарастает, кажется чужеродным. Будто плохая привычка, сформированная супружеским долгом. Какая разница, кто с кем спит, главное, чтобы все выспались, так ведь? Ло не помнит, когда последний раз спал долго и крепко. Он не ведется на малолетку, хотя какую-то его часть, большую его часть, тянет поддаться искушению; все, что он себе позволяет — номер телефона; даже в этой ситуации он берет надо всем контроль; обещает себе, что не позвонит, но обязательно позвонит, потому что внутренности скручивает и тянет: дай-дай-дай. Думать о малолетке, когда жена делает тебе минет — сомнительное занятие; Ло пытается откопать в мусорной памяти, есть ли за последнее время в его жизни хоть что-то не сомнительное; он окончательно потерян в джунглях, в которые забредает; божества имеют скверное свойство отнимать у людей их глупые смертные сердца; Ло проверяет наличие своего — действительно нет. Он представляет себе улыбку Джоконды и пересчитывает в воображении треугольники на ветровке: фиолетовый, зеленый, фиолетовый, зеленый, а член делается твердый и почти не гнется; Моне довольно хмыкает, потому что считает это своей заслугой; пай-девочка из поколения миллениалов уступает во всем, когда дело касается ее личности. Они женаты пару лет, а Ло даже не помнит, почему выбрал из тысяч девушек именно ее; может, из-за цвета волос; может, из-за фигуры; он закрывает глаза: двадцать шесть минус шестнадцать, зеленый, фиолетовый, зеленый, фиолетовый, и фиолетовый в его воображении — насыщенного цвета марганца. За окном звездные туманности, напоминающие отпечатки кошачьих лап; следы, оставленные пушистым космическим котом; они до безобразия прекрасны, но смотреть с Моне на звезды не романтично; Моне знает все созвездия; Моне, заблудившись в густых джунглях, легко найдет дорогу по звездам. В голове Ло — тревожное расстройство и ударная доза запретного витамина; он тянет Моне за волосы, и она давится, когда член упирается в увулу; Ло никогда не бывает так груб, но в его фантазиях перед ним не Моне — малолетка с улыбкой Джоконды и летом в глазах, маленький самурай в «Адидас», и он кончает со стоном, продолжая сжимать ментоловые пряди в кулаке. Моне проглатывает то, что наполняет ее рот, как и все их общие проблемы; она не замечает, не хочет замечать, что что-то идет не так; сегодня она будет к нему спиной, чтобы не видеть ее лицо; он положит руку ей между лопаток и придавит, продолжая закрывать глаза; бегство в несуществующий мир; потом гравитация приземлит его безжалостно и беспощадно, размазав по земле кровавым пятном. После оргазма — одышка и акатизия; все, что нас не убивает, мутирует и пробует снова; газированное от звезд небо переливается серебром; у божества Ники зубы как у пираньи, иначе Ло не знает, почему в его нутро так вцепилась эта улыбка. Факел в руках гаснет, сколько бы Ло ни пытался снова его разжечь; неправильное солнце продолжает светить на темном небе; как будто стоишь и смотришь на несущуюся на тебя машину с ослепительными фарами; еще секунда — тебя не станет. Когда Моне натягивает трусы, Ло хочется закурить; он чувствует себя предателем, хотя не делает ничего аморального; его душа никогда не принадлежала человеку, с которым он делил постель; его душа не принадлежала даже ему, она осталась внутри старых фотографий, где Ло улыбался в камеру, держа руки в собственной фиолетово-зеленой ветровке. Секс с Моне делает только хуже, и Ло поднимается с постели; ему не смыть эту грязь, потому что мысли пачкают не тело — мозги; он все для себя решает в этот момент и в эту минуту, потому что иначе это сожрет его изнутри; накидывая во втором часу ночи на плечи пальто и слыша вопрос Моне: — Ты куда? Ло отвечает: — За сигаретами.

-

Круглосуточный магазин с сигаретами находится через два квартала; Ло бросил курить четыре года назад; сколько ни иди вперед — все равно берешь влево, человек так устроен; земля круглая, встретимся за табачкой; он ни на что не рассчитывает, когда дрожащими от тремора пальцами набирает малолетке короткое: «Спишь?» и умирает на месте, когда почти сразу приходит ответ: «Нет». Погасший факел — не проблема, Ло мог бы вырвать сердце из груди, как Данко, и осветить им путь, если бы оно у него было; МРТ не покажет ничего, кроме черной дыры; долгий туннель, закрученный в спираль, он усеян кошачьими туманностями и ведет к яркому неправильному солнцу; это выстрел в башку из дробовика; Ло думает, вытекут ли его чертовы мысли через отверстие и какие они будут. Острые, как битые стеклышки, и фиолетово-зеленые? Ло не о чем жалеть, он состоялся в карьерном плане раньше своих сверстников, женился и приобрел недвижимость; все, что нужно для комфортной жизни, у него есть; Ло не о чем жалеть, но он все равно жалеет, надеясь, что его решения не усложнят эту жизнь еще сильнее; а человек всегда берет левее — он так устроен, и Ло утешает себя этим как может. Малолетка живет в соседнем районе, но до него не так уж и далеко; они идут навстречу друг другу по темной улице, освещенной холодным синеватым светом фонарей; если быть слишком близко к аномальному солнцу, то можно, как мотылек, сгореть; Ло мается во время всего пути от тошнотворного волнения, перемешанного с нетерпением, и от отвращения к себе; проклятые сокровища инков не стоят того, чтобы из-за них рисковать всем. Дорога на Эльдорадо. Малолетку заметить нетрудно, потому что в темноте флуоресценцией подсвечивается белоснежная молния; треугольники на ветровке, как золотые камушки на ожерелье, складываются в притягательный минималистичный узор; pressure нарастает, когда малолетка тянет губы в улыбке Джоконды; маленький самурай в «Адидас», бог Ника, охраняющий запретные храмы, не сердца ли других людей под сокровищами в тех сундуках, которые ты хранишь? — Привет, — говорит малолетка, подходя к Ло; запах нафталина и фаст-фуда делается нестерпимым; Ло бы облизал его, если бы он был физически ощутимым объектом; на языке остались бы мамина пудра и привкус гренков в молоке, которые она готовила на завтрак. Ло не звонит своей матери столько же, сколько не курит. Но почему? — Привет, — говорит он, его сердце бешено бьется о грудную клетку так, будто оно есть; сейчас бы в приморские города, где корабли плывут по небу, думает Ло, и горячий каменный тротуар под ногами; сейчас бы получить сухой поцелуй обветренных от соли губ на берегу моря; зияющая пустота внутри продолжает блевать желчью: дай-дай-дай. Капитан, я вижу труп за бортом. И еще один труп за бортом.

-

Малолетка убирает со лба волосы и протягивает Ло худую сухощавую ладонь; продолжает улыбаться, в зрачках увядает август; Ло чувствует себя глупо, когда берется за эту руку; он не знает даже его имени; боже, он не знает даже его имени, но от чужого касания, такого запретного и желанного, по телу разливается чувство тепла. Двадцать шесть минус шестнадцать; восемь — всего лишь цифра; малолетка достиг возраста согласия, но это не значит, что Ло имеет на что-то право; от этого рассудок свербит еще сильнее; будто бесконечная бессонница с синдромом сухих глаз одолевает его; Моне не должна узнать об этом; всего двадцать минут. Он не спрашивает, почему шестнадцатилетнему малолетке разрешено гулять так поздно. — Жена отпустила? — спрашивает малолетка, и ладонь Ло потеет; его ведут в сторону старой стройки, где работы остановились полгода назад; в углу кто-то погнул забор из профлиста, сделав лаз; Ло не семнадцать лет, но он все равно наклоняется за малолеткой следом и пролезает на огражденную территорию. — Зачем мы здесь? — говорит он, игнорируя вопрос про жену; его нервирует эта тема; вокруг — камера-обскура во время солнечного затмения; свет струится отраженными полумесяцами-зайчиками, и серые бетонные блоки стройки сверкают. Их встречает нагромождение кирпичей и техники; огромный многоэтажный дом с провалами окон неказисто глядит на районы; в нем этажей пятнадцать, не меньше, и выше него — только старый башенный кран, нависший угрожающим исполином. Малолетка двигается так, будто не в первый раз здесь, и Ло продолжает идти следом; пальцы в его мокрой руке — прохладные и огрубевшие, совсем не как у Моне, и не пахнут кремом. — Ты очень красивый, — говорит малолетка, когда они останавливаются у башенного крана; ржавая конструкция опасно покачивается на ветру; поскрипывают ненадежные механизмы; кабина на самом верху — там, где ей и полагается быть, и, глядя вверх на это сооружение, Ло чувствует, что у него кружится голова. Вокруг стоит мертвая тишина, вязкая темнота разбавлена лунными фосфорными красками; отпечатки кошачьих лап на небе веют морозом и на вкус как мятная жвачка; башенный кран раскачивается неспешно и лениво, и малолетка хватается свободной рукой за одну из ступеней лестницы, чтобы залезть наверх. — Я красивый? — спрашивает Ло, это все, что занимает его мысли; он не думает о том, что испачкает пальто, или о том, что от него будет пахнуть цементом; о строительной пыли, которая ляжет на его ресницы; о вопросах Моне, почему он вернулся так поздно и без сигарет; ему страшно подниматься на этот кран, но хуже стать не может — он уже заблудился и взял левее, так ведь? — Безумно, — отвечает малолетка и отпускает пальцы Ло; лезет вверх, под его ладонями сыплется ржавая крошка; кожа будет долго окрашена металлом с грязно-рыжим оттенком; Ло не ждет приглашения лезть следом, будто это само собой разумеется; только глупый пульс безбожно стучит в висках, а ладони потеют еще сильнее. Он так безнадежен; тошно, когда действия малолетки вызывают больше эмоций, чем действия собственной жены. — Сверху открывается отличный вид на город, — говорит малолетка, лестница под ним вибрирует от топота ног; он так беззаботен, преодолевая каждый метр из двухсот двадцати; сверху ветер более порывистый, а ночь — черная; небо с его блестяшками вовсе не кажется ниже, и когда Ло набирается смелости взглянуть вниз, ему становится дурно. Стройка видится такой маленькой; панельные дома стоят рядами в строгом порядке, как слои лазаньи или пирога; в каких-то горит свет; отсюда видно даже дом Ло, а он ведь еще не добрался до вершины; окна квартир, как маленькие факелы, гаснут одно за одним; Ло хочется отпустить руки и упасть вниз. Этот соблазн так велик, что ему приходится поднять глаза; впереди мелькает зеленое-фиолетовое-зеленое-фиолетовое; бесстрашный маленький самурай в «Адидас» с мозаикой вместо чувств, скажи, этот путь ведет к самым страшным твоим сокровищам? Дорога на Эльдорадо. Они оба достигают вершины спустя бесконечные двадцать минут; те самые двадцать минут, которые Ло себе обещал, но он об этом не думает; они забираются на мост, и Ло вцепляется в кран руками; полы его пальто развевает ветер; так страшно; кран продолжает раскачиваться, скрипя, как старый флюгер, а малолетка раскидывает руки в стороны и балансирует на краю, не боясь сорваться. Они оба обречены, и это очевидно; Ло хочется сказать: «Отойди от края!», но эти слова так и остаются непроизнесенными, когда малолетка поворачивается и улыбается ему улыбкой Джоконды. Случись в джунглях затмение аномального солнца, можно было бы увидеть розовые и красные вспышки, лентами тянущиеся из-за тени; желтая кабина башенного крана похожа чем-то на клеть в штольнях; на гондолу колеса обозрения, навечно застывшую на самом верху; у Ло открыты глаза, но в черноте джунглей без факела он все равно ничего не видит; звезда Ники слепит его, переливается вокруг золото инков. — Здесь нас не найдут, — говорит малолетка, и Ло охотно ему верит; никому не придет в голову искать Ло на аварийном башенном кране стройки, которая давно закрыта; сюда прийти решит только самоубийца или тот, для кого pressure обязательств — пустой звук; Моне тоже не найдет его здесь, здесь он свободен; Моне, в отличие от него, до смерти боится высоты.

Некроз

Префронтальная кора отвечает за принятие решений и окончательно формируется к двадцати пяти годам; Ло считает, что это ошибочно, потому что он продолжает делать глупые поступки; ему чуть больше двадцати пяти, и если малолетке с улыбкой Джоконды простительно все, то Ло — нет. Но об этом он тоже не думает, потому что с башенного крана действительно невероятный вид. Здесь, в самой высокой точке города, можно поймать сигнал из космоса; межгалактический ветер и жутковатое немое молчание; шепот далеких звезд, сияющих так же ярко, как аномальное солнце; если кабина сорвется, она станет их саркофагом; Ло глядит себе под ноги: сквозь дыры ржавого дна видны перекрестия башенных опор; нереальная высота, падая с которой, нельзя остаться в живых. Первый спасательный отряд в кителях и анораках на месте; тушат подошвами кед окурки, готовятся к неизбежному; все они — зумеры в оттенках зеленый-фиолетовый-зеленый-фиолетовый; не самураи в «Адидас» — нет, потому что дублировать такое практически невозможно. Во влажных джунглях — бесконечная улыбка Авроры; малолетка припадает к стеклу кабины и смотрит на город; вдали видны яркие линии электропередач, неоновые вены, расходящиеся от сияющего сердца — торгового центра, стоящего посередине; видны скаты крыш и щели-переулки, в которые набиваются дурные сны и человеческие страхи; в кабине сумрачно, не то что в джунглях, но Ло все равно хочется прикрыть глаза ладонью. Сгореть, как Парадайз, взорваться, как Хиросима; малолетка говорит: — Надеюсь, ты не боишься высоты? Но вопрос с запозданием, уместный больше там, внизу, в безопасности, где можно твердо стоять на ногах; кайнозойская эра приветствует вас, мост через реку сверкает гирляндой, как путь в Асгард; они эволюционируют сквозь тысячи лет мезозоя, чтобы в конечном итоге разбиться насмерть. Дорога на Эльдорадо. Ло тянет его за ворот ветровки и целует обветренные губы; малолетка улыбается в их поцелуй улыбкой Джоконды, цепляется за пальто Ло сухощавыми упругими пальцами; от происходящего еще больше кружится голова, и Ло моргает; ему восемнадцать, он провожает последний пряный май, заправляя веточку сирени за ухо вместе с отросшими вдоль висков волосами. Как мало ему нужно для осознания, что все это время он был несчастлив, а жадное нутро продолжает блевать желчью: дай-дай-дай; ему мало поцелуя и запаха нафталина; мало высоты, потому что небо далеко, и можно еще выше; мало аномального солнца, а человек всегда берет левее — он так устроен. Ло зациклен внутри своего порочного круга. Божество Ника с волосами цвета взбитых облаков, зачем тебе все сокровища света? Ядовитый малолетка — как планета без атмосферы; это одна из причин, почему в джунглях такое черное небо; пугающая темнота и длинные непроглядные тени, в которых таятся ночные монстры; что утро, что вечер — все одинаково; Ло целуется так, будто это последний в его жизни поцелуй, а после падает в скрипучее кресло башенного крана и тянет малолетку на колени. На спинку накинута чья-то рабочая куртка, в замке остается ключ зажигания; приборная панель мертва, но ее можно оживить; можно подчинить себе поворотом ключа и снести тяжелым крюком все дома в городе, кроме дома, где произрастают предрассудки. Не быть не так страшно, как быть; малолетка обхватывает бока Ло коленями и ластится к нему всем телом; слишком юный, слишком горячий; чтобы сжечь его джунгли, нужно свыше тысячи шестидесяти четырех градусов, потому что только при этой температуре плавится золото. Не возвращай мое сердце назад, пожалуйста, я не хочу, чтобы оно попало в ненадежные руки. «Мое», — стучит в мыслях, когда Ло прикусывает кожу на шее; без зазрения совести оставляет свои следы, свои звезды-поцелуи, расползающиеся порочной болезнью к ключицам; ему хорошо так сильно, что по телу идут мурашки; малолетка облизывает его ухо; малолетка лезет ему под одежду; малолетка делает все, чтобы Ло было приятно, и это — солнце в бензине, облили и подожгли. Слюна сладкая, а голова — пустая, будто у Ло во рту леденцы с морфином; такие нежные и трепетные касания, что можно кончить без помощи рук; малолетка трогает сквозь штаны член Ло, и, о боже, как же это пошло; пенное электричество струится в крови эйфорией; трансляция удовольствия прямо в мозг; для мира Ло потерян окончательно и бесповоротно; потерян и не найден.

-

Морское небо влачит сквозь себя пушистые корабли, занимается рассвет; малолетка пьет свой чернично-молочный бабл-ти, и Ло смотрит, как на дне в прозрачном стакане перекатываются мутные синие шарики; из-за них цвет напитка приобретает голубоватый отлив; Ло так и не вернулся домой, Ло так и не зашел в табачку за сигаретами. После того как они спускаются с крана, малолетка тащит его в круглосуточный рестобар; Ло платит за бабл-ти, за салат, за тирамису со стебельком микрозелени и ярким декоративным цветочком, за шот текилы, который выпивает залпом после соли и закусывает свежим лимоном. То, что произошло, невозможно выносить на трезвую голову; лимон кислит так же, как разочарование Ло в самом себе; что ты наделал, придурок, стучит в висках, но уже поздно; малолетка улыбается ему улыбкой Джоконды, и за его губами — два острых ряда акульих зубов. Он предусмотрительно не оставляет на Ло никаких следов их аморальных утех; ни веточек в волосах, ни следов сажи от факела, ни проклятых монет, расфасованных по карманам пальто — ничего из того, что выдало бы его с поличным, только серебристая крошка цемента поблескивает на полах одежды и на ресницах Ло. В волосах малолетки путаются осень и увядание; он смотрит круглыми глазами, потягивая свой бабл-ти через широкую трубочку; напиток холодный, его пальцы немеют; Ло видит, как они подрагивают, и тянет свою ладонь над столом; малолетка без слов вкладывает ледяную руку. — Луффи, — говорит он, — будем знакомы. — Будем, — отвечает Ло, пытаясь понять, опасно ли называть свое имя; вдруг ему захочется еще, а ему наверняка захочется, ведь все запретное никогда не уходит из головы бесследно; Ло боится того, что его ожидает в будущем, ведь там — ничего хорошего. Дорогой, где твое сердце? Ты заляпал ковер в спальне своей кровью. — Ло, — говорит он после недолгих раздумий, и Луффи усмехается; блики диско-шара в его глазах чередуют цвета: фиолетовый, зеленый, фиолетовый, зеленый; тоже треугольные, как вставки на ветровке; весь мир — калейдоскоп из двух цветов, вращающихся под pressure. Если это не твоя вина, значит, это не твоя война; кто виноват в том, что у Ло такая никчемная жизнь, кроме него самого? — Кали-юга, — говорит Луффи, крепко сжимая ладонь Ло в ответ; истончение добра, падение нравственности; он продолжает ухмыляться, будто издевается, а Ло все равно хочет его поцеловать; такой доступно-недоступный, снафф чистейшей воды; куда до него Моне, если она ничем не выделяется из большинства? Солнечные пятна язвами падают на кожу через окно; в рестобаре, кроме Ло и Луффи, больше никого нет; четыре утра, и этого достаточно, чтобы Моне задавала каверзные вопросы; пора домой, думает Ло, пора домой, а в его ребрах цветет весна, скручивая плотные почки в легких и желудке; он давится эфемерными соцветиями сирени; так болезненно снова возвращаться в прошлое, потому что оно имеет свойство становиться настоящим. — Что жене скажешь? — спрашивает Луффи и шумно втягивает бабл-ти; странно, что шарики в стакане не зеленые, не фиолетовые; маленький самурай в «Адидас» знает, что сказать, чтобы сбить Ло с толку; человек всегда берет левее, он так устроен, и даже в храме бога Ники Ло умудряется сбиться с пути. Повсюду поблескивают бриллианты и рубины цвета крови; сапфиры в диадемах, императорские короны, тонкие сусальные нити браслетов и цепочек; от перстней на пальцах брызгами распадается свет на стены и пол; кто принес все эти сокровища в храм, и почему они пахнут крыжовником и сиренью? — Что не нашел табачку, — отвечает Ло, и малолетка ставит на стол бабл-ти; лезет в карман, чтобы достать Chapman Red со вкусом вишни; со вкусом юности Ло и его гитарных посиделок перед подъездом; он кладет пачку на стол, и Ло без слов понимает его намек. — Я четыре года как не курю. — Самое время начать, — говорит малолетка и кладет рядом обычную зажигалку Cricket с кремнем; хэдшот текилы дает о себе знать путаницей в голове и ватностью в теле; конечно, Ло заберет сигареты и зажигалку, чтобы было что сказать жене; ведь, в конце концов, кто он такой, чтобы отказывать богу?

-

Ло возвращается домой к шести утра; малолетку не надо провожать, он засовывает руки в карманы ветровки, оставив напоследок на сердце Ло огненный поцелуй, исчезает в такой привычной для него темноте; эта темнота укрыла бы их обоих от реальности, если бы не взошло обычное солнце; такое горячее, такое правильное, такое незнакомое. Моне спит в постели, уткнувшись носом в подушку; изгибы ее аккуратной фигуры повторяет одеяло, наброшенное сверху; пахнет лавандой и мятой от палочек ротанга в коридоре; ванильная квартира в белоснежно-зеленых тонах; кипенная и непорочная, и Ло не выносит эту атмосферу после всего, что было. Моне встает в восемь строго по расписанию; умывается, делает огуречную маску, занимается йогой на открытом балконе, постелив там коврик; она грациозная и изящная, такая воздушная, такая отзывчивая, и она определенно не заслуживает того, что Ло для нее приготовил. Моне не оставляет в нутре Ло зияющие кровоточащие раны, не засовывает в них золотые монеты инков, не заводит в непроходимые душные джунгли; если Моне заблудится, то всегда найдет дорогу по звездам, даже если человек устроен так, что всегда берет левее. Пока она не проснулась, Ло тихо разувается в коридоре и оставляет на шкафу ключи, зажигалку и сигареты; вешает в шкаф пальто, кидает в корзину вещи, пропахшие затхлыми водами Амазонки; его одежда искрит от бетонной крошки, но Моне не заметит; не заметит и блеска в глазах, которые по цвету так похожи на проклятое золото; после душа Ло вытирает волосы и тихо ложится Моне под бок. Она теплая и мягкая, ее волосы щекочут ему нос; он зарывается в ее пряди и вдыхает запах цветочного шампуня; от постельного белья пахнет порошком, от Ло — цитрусовым гелем для душа; он ужасно хочет спать, и на это у него есть ровно полтора часа; когда звонит будильник, Моне поворачивается к нему и обнимает, чтобы по привычке поцеловать в сухие губы. — Ло? — зовет она, и он открывает глаза; спит тревожно и поверхностно, чувствует себя разбитым; чувствует себя раздавленным, а листья тропических деревьев разрывают изнутри его почки, орхидеи прорастают в легких; скоро он будет кашлять золотом и маленькими алмазами, а Моне поймет все без слов, потому что предательство — это pressure. Фиолетовый-зеленый-фиолетовый-зеленый; сейчас начнутся неудобные вопросы, думает Ло; давление в глазах напрягает; двадцать шесть минус шестнадцать, думает Ло, а Моне говорит ему: — Выглядишь неважно. Сразу видно, что лег около трех. Он смотрит на нее мутными глазами, готовый целиком окунуться в Амазонку и утонуть там; отдать себя на растерзание пираньям и пиявкам, потому что это заслуженная кара; если у Моне и есть вопросы, то она их не задает, и Ло говорит ей без особой надежды: — Доброе утро. — Доброе утро, — отвечает она, садится в постели и тянется; она спит без белья, абсолютно нагая, и утренний свет стелется по ее бледной коже; у Моне тоже, как и у Ло, глаза цвета чистого золота; Моне улыбается ему и говорит: — Вставай. И больше не ходи так поздно за сигаретами. И в этот момент Ло понимает, что Моне уснула сразу после того, как он ушел, и представления не имеет, что его не было дома всю ночь.

Разложение

Предаваться тоске по прошлому — удел слабаков; нельзя быть счастливым, если все время думать только о будущем, не живя настоящим; это простые аксиомы жизни, которые Ло давно знакомы; он не применяет опыт предков на практике; его пожирает слюдяной блеск луны, когда он ночью снова выходит из дома. Кладбищенские надгробия домов стоят шоколадными плитками вдоль улиц; витки поворотов с холодным сиянием фонарей снова приводят к запретным местам; Ло не ориентируется в темноте, когда даже его факел, продымив, окончательно гаснет; не видно, как вспыхивают тлеющие прожилки на саже; не видно ничего, кроме аномального солнца. Жутковатое ощущение неправильности мурашками ползет по коже; Ло останавливается на перекрестке и мнется, будто человек, который заблудился; он действительно заблудился, и в глазах — только желтые кукольные пуговки из чистого золота; зеленый-фиолетовый-зеленый-фиолетовый; двадцать шесть минус шестнадцать; Ло мягонький, как сырок, и непонятный, как тессеракт. Кислотные джунгли переливаются невероятными оттенками болотного и изумрудного; небо чернильно-черное, с подвешенными под куполом звездами на ниточках; это так же далеко и высоко, как башенный кран на стройке; как Моне, безмятежно спящая где-то в одной из ванильных квартир с запахом кока-колы и лимонного мыла; галлюцинации летчика в падающем самолете; Ло смотрит на свое Солнце, а оно улыбается в ответ. Божество Ника, ты прожил столько тысяч лет, почему именно я? — Я скучал, — говорит Луффи и утыкается носом в пальто Ло; они видятся во второй раз, и ночь обещает скрыть их в своих кишащих паразитами недрах; обещает сохранить их тайну под своими нефтяно-кровяными покровами; она отливает зеленым-фиолетовым-зеленым-фиолетовым, и это — тоже галлюцинации летчика перед смертью. Спасательный отряд в кителях и анораках, почему вы, вместо того чтобы тушить пожар, просто смотрите, как он разгорается? В храмах бога Ники в балюстрадах лестниц — алмазы и александриты; аквамарины, влитые в глазницы статуй вместо радужки и зрачков; высокие шпили башен, на которые можно насадить грудную клетку и истечь кровью; если Ло вскроет вены и опустит руки в грязные воды Амазонки, то его ждет только верная смерть. Он живет как человек, у виска которого постоянно находится дуло пистолета. — Я тоже, — отвечает Ло и ничуть не врет; действительно скучал; скучал по запаху нафталина и фаст-фуда; по теплым вечерам сентября, когда в легкие вместе с дыханием проникал морозный воздух подступающей зимы; скучал по снежным шапкам сугробов, наметенных на машины и крыши домов; по Рождеству, которое встречал, когда в родительском доме спускался на первый этаж. Ло скучал по прежнему себе; на старой искусственной елке зеленого цвета висели фиолетовые игрушки; Ло только сейчас вспомнил; Ло вообразил это себе. Они идут с Луффи к мосту, где тот перелезает через перила; Ло стоит рядом, засунув руки в карманы; сегодня ветрено, и полы его пальто развевают ледяные порывы; под ногами, там, внизу, черная неспокойная вода, омывающая мостовые опоры; Луффи хватается за ограждение и нависает над рекой; он так красив, когда балансирует на лезвии ножа. — Спрыгнем? — спрашивает он шутливо, и Ло тянет холодный ночной воздух; шумно выдыхает, а душа уходит в пятки; бьется неспокойной горячей кровью в венах, струится адреналином через сердце; он так безрассуден, что на губах застывает сухое «давай»; Моне будет грустить, если с Ло что-то случится. Мимо проезжающие машины неистово сигналят, когда видят разворачивающуюся картину; кто-то даже останавливается, чтобы предложить помощь; Луффи скалится им оскалом пираньи, улыбается Ло улыбкой Джоконды, и тот обмирает и качает головой; им ничего уже не поможет, а ему — тем более. Человек всегда берет левее, он так устроен; сколько ни блуждай по этим джунглям, все равно замыкаешь свой путь в кольцо; Ло не представляет, сколько раз он уже обошел храм Ники, стирая в кровь свои ноги; за ним тянутся следы; тысячи следов, и они — тоже Уроборос; жадное нутро продолжает блевать желчью: дай-дай-дай. В зарослях джунглей Ло видятся ухмылки и дикие Чеширские коты; парейдолия формирует нереальное видение, где божество Ника, подперев рукой щеку, насмешливо наблюдает, как Ло безуспешно пытается пробраться через леса; у божества Ники лицо Луффи; его улыбка Джоконды и его глаза, только он белоснежный, зимний и тоже ванильный, с запахом лимонного мыла и газировки. Ло принюхивается; этот аромат напоминает ему о тачках в скверах, где на розлив продавали лимонад. Он помнит, как Моне появилась в его жизни после окончания университета; как она прошла мимо, оставив шлейф предрассветного поля с лютиками и полынью после дождя; как она дрожала от его прикосновений, и как трепетали ее ресницы при их первом поцелуе; он навсегда убирает в старый шкаф родителей свою фиолетово-зеленую ветровку, и ему кажется, будто Луффи, побывав у него дома, вытаскивает ее с полки. На старом серванте у матери, где стоит праздничный сервиз из хрусталя и хранятся несколько книг с пожелтевшими от времени страницами, — фотография Ло; он сидит в рубашке и черных брюках за школьной партой в девятом классе; это было первое сентября или, наоборот, последний звонок — Ло не помнит, помнит только, что он был счастлив.

-

Ближе к полуночи все окутывает туманом; туман сверкает, как зимняя изморозь, он плотный — натуральное молоко; Луффи приводит Ло на кладбище, где они сидят у крестов и старых памятников. Ло принимает роль ведомого, потому что устает быть сильным; они провожают пароход, плывущий по реке, и уходят с моста; их встречи — за гранью понимания; Ло смотрит на памятник, а это — плитки шоколада панельных домов с людьми, погребенными заживо; Ло умер в семнадцать, а похоронят его, вероятно, лет в шестьдесят; где-то здесь он обретет новый дом. В джунглях божества Ники нет кладбищ, потому что там все разлагается в слизь; потому что под болотами в них лежат кости, которые никто никогда не найдет; Ло — живой мертвец, и эти джунгли — его чистилище; он просто об этом еще не знает. Луффи хочет шоколадку из автомата и коричневые шарики «Несквик»; по-подростковому пинает железную коробку, подсвеченную холодом изнутри, когда шоколадка не выпадает; когда «Несквик» остается на месте, Ло делает то, чего не делал уже много лет. Он наклоняет автомат, немного, совсем чуть-чуть, и все купленные людьми сладости падают вниз; падают «Кит-Каты» и «Киндеры»; падает содовая с лимонно-ванильным вкусом; Ло глядит в автомат, щуря из-за тумана глаза, а там копошатся ядовитые гадюки и анаконды с нереальным окрасом. Гремучая змея удавкой стягивает его шею. Двадцать шесть минус шестнадцать, зеленый-фиолетовый-зеленый-фиолетовый, Ло, это всего лишь галстук. Теперь они сидят на кладбище, и Луффи поедает сладости, измазавшись в шоколаде; они делят пополам яйцо «Киндера», а после собирают маленькую игрушку; раньше у Ло была коллекция голубых бегемотов; раньше у Ло было желание что-то делать. Ло всегда считал, что в жизни должна быть какая-то загадка; тягучая мягкость его заблуждений ложится вместе с туманом и оставляет жемчужные капли; предрассудки, да и только; он вырос из того возраста, когда разрешено быть инфантильным; вырос так же, как и из своей зелено-фиолетовой ветровки. Луффи поправляет горловину и улыбается ему улыбкой Джоконды; в тумане его волосы — тоже молоко; яркий божественный нимб светится над головой; бог предлагает Ло «Кит-Кат»; бог тянет к нему грязные руки; у бога неограненный алмаз вместо сердца и лампа с джинном на все случаи жизни; Ника, ты ведь бессмертен, за что ты так? — Ты был когда-нибудь в павильоне Индианы Джонса? — спрашивает Луффи и лезет к Ло целоваться. — Не был. — Нам нужно туда сходить. — Нужно, — отвечает Ло, когда они разрывают поцелуй; на самом деле — не нужно; на самом деле он должен быть дома, и усопшие и забытые души тянут к нему свои руки; все это люди, которых убили джунгли; Ло следующий, Ло никогда из них не выберется. Он знает одно: заниматься сексом на кладбище — это кощунство, но он давно за рулем своего катафалка.

-

На следующий день он берет отгул на работе; для Моне он составляет статистику и пишет отчеты; для Моне он вне зоны доступа сети и в сообщениях быстрого набора «занят»; однако — не занят, а может, и занят, если то, что Луффи теперь в его голове, можно так назвать. Ло снимает обручальное кольцо с безымянного пальца, чувствуя себя предателем; павильон Индианы Джонса — тоже что-то про золото инков; про отдаленные вещи, о которых Ло никогда не слышал; легко заниматься самообманом, внушая себе, что это его не касается; улыбка Джоконды снится ему в тревожных снах. А человек всегда берет левее, он так устроен; Ло нечего предложить малолетке, который забирает его существо; который пульсирует вместе с грязной кровью по венам и отравляет организм кислотой; нечего, а Ло хочет, и свое бесполезное внимание — это все, что он может дать. В кромешной темноте, ослепленный выжигающей сетчатку доминантой, Ло находит тотемы; идолы, у которых знакомое лицо; Луффи говорит ему: — Тебе понравится. Он говорит ему: — Никогда не бывал в павильонах? А сердце Ло стучит быстро-быстро, будто эта участливость — не эфемерный пустой звук; расскажите, куда приводят мечты; зачем светят мертвые звезды и что там, наверху, кроме пустого космоса; у доминанты нет созвездий, она едина в своем естестве. Это не двойные стандарты, а умение иметь несколько социальных позиций; то, что Ло изменщик, не воспринимается им в полной мере; какой ты молодец, Ло, думает он, а жадное нутро продолжает извергать из себя: дай-дай-дай. — Дай, — говорит ему Луффи, когда Ло, едва зайдя в павильон, берет в руки муляжный факел; он ложится в ладони привычно и почти знакомо; как странно, думает Ло, а Луффи говорит ему: — Это тебе не нужно. Он так прав, что Ло задыхается. Ло не лжец, он просто умеет хранить секреты; спасательный отряд в кителях и анораках бродит по пепелищу, оставшемуся после пожара, и их лица разрисованы черно-белыми красками; капюшоны низко надвинуты на глаза; интеграция мексиканского Дня мертвых; такое же странное действо, как заниматься сексом на кладбище. Ло пытается не думать о том, как Луффи цеплялся пальцами за могильные камни; о том, что зеленый-фиолетовый-зеленый-фиолетовый — это гетерохромия его чернильной радужки; божество Ника переливается из белого только этими двумя цветами, но почему? У радуги куда больше спектров. Павильон Индианы Джонса — место весьма странное; Ло кроет от чувства дежавю, когда он заходит глубже; вместо пластмассовых декораций — настоящие лианы и настоящие деревья; воздух затхлый и пахнет тиной; воздух спертый, как на болотах, отливающих ярко-зеленым, а сквозь прорези плотной листвы видны фиолетовые глазницы золотых статуй. — Они настоящие? — у Ло пересыхает во рту. — Кто знает, — тянет Луффи, прячет руки за спину, ломает пальцы; он стоит ровно посередине у настоящего ручья, который тащит настоящие желтые блестки; все такое настоящее, что реальность не кажется уже реальной; так не бывает, думает Ло, а Луффи — аккурат напротив высокого храма инков, и Ло понимает, что больше не принадлежит себе. Божество Ника, ты так прекрасен, даже если пытаешься спрятать свою красоту за смертным обличием. — Пошли в храм? — говорит Луффи и поворачивается; улыбается улыбкой Джоконды, и Ло осознает: нашел. Нашел путь в волшебный храм, вокруг которого до крови стер ноги; а человек всегда берет левее, он так устроен, и без помощи ему не разомкнуть этого Уробороса. Ло хватается за протянутую сухую ладонь и делает шаг вперед; когда они поднимутся по лестнице, то пути назад не будет; все кончено там, где начинается; все кончено для тебя, Ло, и он на это согласен. Моне не простит его, но это неважно; важно лишь то, что Ло делает свой выбор. Дорога на Эльдорадо.

Пустые гробы

Закон Мерфи гласит, что если что-то может пойти не так, оно обязательно пойдет; Ло принимает статус предателя и убеждает себя: все, что ни делается, к лучшему; к черту эту семейную жизнь, к черту стабильность и графики парабол, которые стремятся то вверх, то вниз; к черту. А человек всегда берет левее, он так устроен, но, оказавшись в храме бога Ники, Ло слепнет от сияния золота; здесь невозможно потеряться, потому что в храме — всего одна комната, заваленная сокровищами; смрад болот и сырость джунглей давят на грудь; Ло думал, что продать душу дозволено только дьяволу, но у божества тоже может быть вполне дьявольский помысел. Улыбка Джоконды заставляет скручиваться в тугой узел кишки и сдерживать рвотные позывы; куда приводят мечты, Ло, думает он, и о чем можно вообще мечтать? Он прошел такой путь, он достиг цели, а мертвое нутро продолжает блевать желчью: дай-дай-дай. Все ради того, чтобы еще раз схватиться за рукав зелено-фиолетовой куртки, пахнущей нафталином и маминой помадой. — Ло, дорогой, — говорила мама и поправляла на шее жемчуг, — ты чего такой грустный? Ло глядит на кончики своих пальцев, а они в саже. Луффи тащит его к своему трону через залу, спотыкаясь о ненужные ему драгоценности, пиная по пути бриллианты и рубины; это все у их ног, это все принадлежит теперь им — бери сколько хочешь, а Ло ничего не нужно, кроме чужого тепла; так просто осознавать, почему он тянется к огню, о который готов обжечься; Моне не дает ему заряд адреналина, не дает успокоение и чувство комфорта; Моне просто существует, такая воздушная, как теплый порыв майского ветра; такая надоедающая и предсказуемая, если находиться с ней в квартире слишком долго. — Я закурю? — спрашивает Ло, и Луффи начинает хохотать; склоняется вперед, пряча в рукавах ладони; машет полами куртки, делает оборот вокруг своей оси; натуральное солнце, от которого можно ослепнуть; Ло не понимает его причины для смеха; он в чужом доме, разве не принято просить позволения, прежде чем что-то сделать? Джунгли расступаются перед Никой, когда он идет по своим владениям; перекатывает на костяшках пальцев монеты инков, подкидывает вверх; монетка вращается, пока не упадет; пока не предопределит выбор, но Ло знает, что, какой бы стороной она ни упала, все уже решено. Он бы хотел остаться, и неважно, чего это будет стоить. Кто же знал, что боги пьют кофе? — Тебе необязательно спрашивать разрешения на что-то, — говорит Луффи. — Делай что хочешь. Делай как считаешь нужным. Не делай, если тебе это не нравится, ведь твоего желания вполне достаточно. Не живи со своей женой. И Ло почти окрылен такой простой мыслью, которая никогда не приходила ему в голову. Двадцать шесть минус шестнадцать, зеленый-фиолетовый-зеленый-фиолетовый, Ло, ты имеешь право на счастье в любом возрасте. — Успеем еще погулять до твоей работы? — спрашивает Луффи. «Погулять» в смысле — от заката до рассвета; в смысле — как будто Ло снова семнадцать; как будто под ребрами — не колючки, а маки; как будто у него нет обязательств и все, что его волнует — в какой институт поступить. — Возьму больничный, — говорит Ло и закуривает; в храме нет таблички «курить запрещено»; здесь все древнее и страшное, но Ло берет проклятое золото в свои ладони, пока тлеет его сигарета; зачерпывает пригоршню, как воду, будто готов им умыться. Луффи усмехается и улыбается ему широко-широко; обнимает его, вытаскивает из его рта сигарету; целует сухие, пропахшие никотином губы; их храм находится на другой планете в тягучем и мрачном космосе; в месте, где светит аномальная доминанта. — Будешь со мной встречаться? — спрашивает Луффи, а после подносит сигарету ко рту и затягивается; глаза слезятся от дыма, и Ло щурится; он не думает над ответом, он ступил на эту дорогу, чтобы найти Эльдорадо, и он не может сказать «нет». — Буду, — отвечает он; Ника не возразит, если его храм сегодня осквернят.

-

Ло возвращается домой пьяный и прокуренный; блестящий от золота, утомленный апрельским солнцем; слепой от яркого полдня, влюбленный и заживо умерщвленный этой любовью. Моне встречает его в шелковом халате на кухне; сидит над чашкой свежесваренного кофе, и Ло украдкой глядит на часы; шесть утра, она должна еще спать, но Моне не до сна; у нее круглые осоловелые глаза, совсем не такие золотые, как золото инков. — Где ты был? — спрашивает она. — В баре, — говорит Ло, ложь слетает с его губ безболезненно и без угрызений совести; он вытаскивает из-за спины букет гвоздик, и их тридцать штук; гвоздики — символ верности и чести; конечно, Ло самый верный и честный, поэтому гвоздик тридцать — чтобы почтить память увядшей любви, которую он когда-то питал к Моне или думал, что питал. Ло собирается возложить этот букет на могилу их супружеских отношений, а потому неловко всовывает Моне цветы; та не станет их считать, и это будет их маленький секрет. — Ты не ходишь по барам, — говорит Моне. — Ты что-то от меня скрываешь? — говорит она. Она читает его по растрепанным волосам и помятой одежде; по этим дурацким блесткам со стройки и из храма; по его мыльному задумчивому взгляду; он готов нанести ей последний удар, и он еще не знает, что в ее руках тоже есть оружие. Вопрос только в том, кто успеет первым. Если достал пистолет — стреляй из него. Ло хочет сказать ей: «Все кончено», и от предвкушения его тошнит еще сильнее. Ему не придется прятаться или что-то скрывать; ему неважно, двадцать шесть минус шестнадцать или наоборот; можно бесконечно вычитать эти числа, но все равно окажется десять; десять — это просто шесть букв; десять — это код из нуля и единицы. «Я тебя больше не люблю», — вертится на его языке; его «не хочу с тобой жить и делить постель»; я не хочу тебя обнимать и просматривать наши совместные фото; я просто тебя не хочу. — Неважно, — говорит Моне, обрывая поток мыслей в голове Ло; ее круглые глаза смягчаются, когда она комкает в руках букет; Ло чувствует подвох; как это неважно, думает он; то, что он чувствует, — важно. — Хотела сказать тебе, — она набирает побольше воздуха в легкие, и до Ло буквально долетают ее слова: «Я хочу с тобой расстаться»; как славно, что они придерживаются одного мнения; здорово, что темные джунгли Ло с сокровищами Ники принадлежат только ему одному. — Я беременна, — говорит Моне, и Ло коротит в моменте; он моргает, будто ему на ресницы упал иней; будто дождь накапал ему за шиворот; Моне, видимо, шутит; это не то, что он ожидает от нее услышать. Ло живет так, будто у его виска находится дуло пистолета; теперь он отчетливо осознает, чьего, и Моне безжалостно вышибает ему мозги, чтобы с холодным профессиональным любопытством заглянуть в образовавшуюся дыру. — Я... — говорит он, и Моне принимает его замешательство за радость; кладет букет на стол и обнимает; от него пахнет виски, но ей все равно; она стискивает его тонкими руками так сильно, что способна сломать кости; она счастлива. А Ло снова щурится, но уже от едкого дыма; раскрывает широко глаза, джунгли вокруг него потихоньку разгораются; закон Мерфи гласит, что если что-то может пойти не так, оно обязательно пойдет; двадцать шесть минус шестнадцать; зеленый-фиолетовый-зеленый-фиолетовый; и на что же он надеялся? Какого черта, это что, пожар? Температура свыше тысячи шестидесяти четырех градусов; так жарко, что хочется раздеться; так плохо от марева, что Ло пытается дотянуться до галстука и ослабить его, но галстука на нем давно уже нет; неизбежность душит его петлей. Храм инков — не Атлантида и не Китеж; не уйдет под воду и сгорит дотла; не нужны никакие факелы, когда ладони облизывает огонь; нельзя потеряться, потому что некуда больше идти; Моне небрежно кидает спичку, и джунгли вспыхивают, как бумага; золото превращается в бесформенную массу, течет в Амазонку паточной жидкостью; несет гарью и прелостью, и Ло осознает, что ему страшно оборачиваться — его пристанища почти нет. И ничто больше не имеет значения, когда он размыкает обескровленные губы. — Я рад, — говорит он и обнимает Моне в ответ; а его джунгли горят, горят вместе с храмом бога, и Ло слышит, как его Ника истошно кричит от дикой боли. Не останется даже руин, когда стены из изумрудов сожрет пожар; иссохнут болота, и обуглятся на их дне кости; у Ло не остается выбора, ему не оставляют выбор, и все, что он запоминает — малолетку по имени Луффи, который успевает перед трагедией запечатлеть на его губах пламенный поцелуй. Сгореть, как Парадайз, взорваться, как Хиросима; нутро продолжает блевать: дай-дай-дай, а Ло и нечего предложить. — Я знала, что ты обрадуешься, — говорит Моне и отстраняется; уже четыре недели как она беременна; в ее планах нет расставаний, разводов или другой жизни; у нее есть только Ло, а у самого Ло — ничего нет. — Очень, — говорит он, и это еще одна ложь, которая не приносит боли; наверное, он просто спал; какие джунгли, какие боги, какая дорога на Эльдорадо, когда тебе двадцать шесть и ты женат? — Мы будем самые счастливые, — говорит Моне и крутит на пальце ментоловый локон; она светится от радости, и Ло ее не разочаровывает; все, что он сделает — удалит номер Луффи из телефона и, встретив его на улице, спешно пройдет мимо, не удостоив и взглядом; он все забудет, и май перестанет ему сниться; все будет хорошо, правда, Ло? А Ло знает: уже никогда не будет.