АНЕВРИЗМА

Ты говоришь, что хочешь меня, только когда я вверх ногами.

Я открываю глаза; смотрю на тебя из-под полуопущенных ресниц, пытаясь улыбнуться. Пряди волос слиплись сосульками от запекшейся крови, и я, вероятно, выгляжу жалко сейчас, но мне плевать. Я облизываю губы, щурясь, и цепляюсь за твою рубашку; пытаюсь подняться, пошатываясь. Ты молчишь, с отвращением рассматривая моё изуродованное лицо, и с каким-то недоумением переводишь взгляд на нож в собственной руке. Прекрасно.

Я не буду плохим, я просто буду собой.

Сквозная рана в щеке загнивает, и я вдыхаю полной грудью, снизу вверх глядя на тебя. Оставляю мокрую дорожку на внутренней стороне твоего бедра; от крови она красноватая, от желчи — склизкая. Если тебя стошнит на меня, я буду только счастлив; унижения — моё всё. Только бей сильнее, любимый. Ты хлестко бьешь меня по лицу; неожиданно, милый — я полусумасшедше ухмыляюсь, тянусь за поцелуем; отстраняешься. Никаких нежностей, дорогуша. Сгореть — один из наилучших вариантов. И ты — сплошное презрение; ненавидь меня, пожалуйста — я хочу этого, папочка. Я хочу умереть от твоей руки, потому что. Ты заставляешь меня чувствовать хоть что-то.

Трахай каждого сломленного и безумного вместо того, чтобы подвесить к потолку.

— Ударь меня ещё раз. — я выдыхаю это срывающимся голосом, хватаясь за твою рубашку опять, и ты стискиваешь моё плечо так, что, наверное, синяк останется; с размаху даёшь мне хлесткую пощёчину по больной щеке, и я громко выстанываю: «Деструкция». Ты вновь рывком снимаешь с себя джинсы, хватая меня за волосы, и бьешь затылком об угол стола; я широко раскрываю рот, и ты рывком вгоняешь мне в глотку член, заставляя задыхаться; я выстанываю: «Саморазрушение». Я выстанываю: «Агония». Я выстанываю: «Лихорадка». Ты в бешеном темпе трахаешь меня в рот; я раздираю гортань в беззвучном крике; я выстанываю: «сепсис»; моя кровь заражена тобой, я заражён тобой.

Так я получаю кайф от жизни.

Ты сжимаешь в кулаке пряди моих волос на затылке, направляя голову, и я гляжу на тебя снизу вверх с ненормальным, наверное, видом; ты безжалостно вбиваешься в меня, в уголках моих глаз скапливаются слёзы, но мне от этого только лучше. Убей меня скорее, я хочу наконец-то умереть, Фрэнки. Я вдыхаю полной грудью, когда ты даёшь мне отдохнуть секунду; я выстанываю: «абсцессивный», потому что ты как никто другой подходишь под это определение. Ты ударяешь ремнем по моим лопаткам, совершая последнюю фрикцию, и кончаешь; я покорно начинаю сглатывать, но ты мотаешь головой, с громким хлюпаньем доставая член из моего рта; поворачиваешь меня спиной к себе, продолжая кончать на ссадины на пояснице, и у меня перехватывает дыхание от боли, но мне очень нравится. — Тебе больно, сучёныш? — ты охрип; я часто-часто киваю головой, с обожанием глядя на тебя; ты тихо усмехаешься, приподнимая моё лицо за подбородок, и, наклоняясь низко надо мной, плюешь мне на сквозную на щеке. Я не сдерживаюсь — притягиваю тебя за ворот рубашки к себе, проталкивая в рот язык; ты пытаешься отстраниться, но я кусаю тебя за нижнюю губу, чувствуя кисловатый привкус твоей крови во рту; мои десны кровоточат тоже, и поэтому я, сталкиваясь зубами с твоими, не останавливаюсь — кусаю ещё и за язык, слыша, как ты отрицательно мычишь; отпускаю всё-таки — ты ошарашенно вытираешь рот рукавом, смотря на меня с гневом, и я тихо говорю с надменной ухмылкой на губах: — Да-да, дорогой, я помню — никаких нежностей. И в твоих глазах — лишь отвращение, когда я с притворной лаской провожу ладонью по твоей спине, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. А потом я мило улыбаюсь, не обращая внимания на стреляющую боль в области щеки, и наивным голосочком спрашиваю: — Тебе понравилось, папочка? И ты совершенно выходишь из образа, когда дрожащим голосом шепчешь: «Да», почему-то покрываясь некрасивыми бордовыми пятнами. Я киваю, удобно подгибая под себя ноги и подмечая малейшие детали в выражении твоего лица — сведенные у переносицы брови, приоткрытый в безмолвном недоумении рот, чуть прищуренные глаза — и подаюсь вперед, иронично шепча: — Позволишь получить удовольствие мне? Ты морщишься, протягивая мне пистолет и неопределённым движением руки указывая на то, что я и сам справлюсь, но я отрицательно покачиваю головой, сверля тебя взглядом. — Почему именно я, блять, Уэй? — ты практически сипишь; твои зрачки расширены в испуге, и, видимо, ты действительно не ожидал, что я всерьёз прошу тебя меня пристрелить, но за всё надо платить, дорогуша; я в притворном удивлении вздергиваю брови, выпячивая нижнюю губу, как обиженный ребёнок, и, чувствуя, как из уголков рта буквально вытекает яд, сочащийся в голосе, вкрадчиво отвечаю: — Может, потому, что я люблю тебя?

Я истекаю сладкой кровью.