фаянс

angus and julia stone – all of me

в этом мире ничего не забывается. странно и парадоксально: люди проводят большую часть своей жизни в попытке забыть что-то или кого-то; в попытках стереть с памяти всё неудавшееся, то, что кости безразлично гложет и постоянно всплывает в голове. они пытаются. пытаются изо всех сил, пока наконец их воспоминания со временем не покрываются тусклой, полупрозрачной пылью, отходят на второй план и больше не беспокоят. казалось бы. только казалось. всё становится таким живым и ярким, словно маленький пятилетний ребёнок, потому что кто-то бросает первую искру и сжигает все слои накопленной пыли в один миг. кто-то обязательно вытянет твои воспоминания на ослепляющий солнечный свет, порвёт все сухожилия, на которых они держались в самой глубине сознания. и всё, что ты когда-то прятал в своей душе так, чтобы никто не видел, воспроизведётся в разуме вирусом – словно троянский конь – внутри твоей душевной пустоты ворох старых плёночных фильмов с шумом и помехами, на холсте твоего подсознания чужим голосом картинные галереи, самые сокровенные душевные симфонии красотой чужой улыбки. пробудится приспанная боль, от которой все ящики с воспоминаниями ходуном ходят. разрушит. соберёт по кусочкам паззла. и вновь разрушит. и так до бесконечности звёзд вселенной. люди пытаются забыть. пытаются совершить бессмысленное. люди пытаются забыть. ренджун пытается вспомнить. всё имеет свойство возвращаться обратно: незабытое, нетронутое; как будто его никогда и не отбрасывали куда-то на задворки человеческой памяти – далеко и надолго, но в надежде, что когда-нибудь пригодится. примерно так люди хранят всякий хлам на пыльном, запаученном чердаке, хотя с вероятностью сто процентов им больше никогда не придётся его использовать и трогать – разве для того, чтобы выбросить. люди никогда ничего не выбрасывают. люди гибкие – люди приспосабливаются. люди привыкают. ренджун тоже привыкает – пытается отчаянно, со всех сил, давит в себе сухие слёзы. плакать уже на самом деле нечем, но он пытается выдавить из себя хоть что-то – только так можно будет почувствовать себя живым. трогает ноги ниже коленей, щупает каждый миллиметр кожи ладонями, сжимает в руках кости. ноги ничего не чувствуют. ренджун тоже. он мнёт в руках одеяло, чтобы убедиться, что хоть руки он чувствует, не превратился в бесполезную куклу, прежде чем снова притронуться к ногам и в который раз осознать, что ничего не поменялось. впрочем, так происходит каждое утро. однажды он мечтает проснуться от этого кошмарного сна. каждый день щипает себя за запястья, пытаясь очнуться, выбраться из этого перманентного кошмара: на запястьях остаются огромные синяки, но всё реально. реально страшно. ещё страшнее то, что он ничего не помнит. лучше бы уже умер. ренджун не помнит свою жизнь почти полностью, будто кто-то стёр ему воспоминания ластиком, как неудавшиеся заметки. где-то листы протёрты до фантомных дыр, которые оставляют в душе только нарастающую тревогу и дурное предчувствие. некоторые воспоминания с детства иногда всплывают в голове сами по себе, но уловить их очень сложно, словно хвататься за сон, который так не хочешь забыть; за прошедшие пару месяцев после автомобильной аварии ренджун только вспомнил, как пахнут бабушкины духи и колются дедушкины усы, когда он целует его в макушку. в амнезии нет на самом деле ни капли романтики. ренджуну кажется, что вместе с ногами после той аварии и операции на позвоночнике у него отказал ещё какой-то очень жизненно важный орган. но не может вспомнить, какой именно. он читает книги – это единственное, чем он может заняться в промежутках между посещением врача и попыткой самостоятельно реабилитироваться. мама прячет слёзы – так наивно надеется, что ничего не заметно – но поддерживает ренджуна за руку и учит ходить, как в детстве. на днях он нашёл свой дневник. точнее, лишь пару разорванных его листов. всего лишь год назад он был готов отдать всё, что душе угодно, лишь бы родители отвлеклись от своей работы и уделили ему немного внимания. — не нужно. — нужно, солнце моё, нужно, – мама гладит его по голове, но ренджуну почему-то стыдно. ему больно, но он пытается делать шаг за шагом. пытается начать жить, как раньше, словно бы нажать на кнопку воспроизведения; только вот жизнь разделилась теперь на два фильма – до и после. либо застрять, либо проиграть следующий. ренджун даже не знает, что хуже. он читает книги, потому что ассоциации помогают ему вспоминать. за ещё пару недель усиленной терапии он вспоминает, как лазил на старый, ветвистый кедр, прятался в его тени и в одиночестве лежал, слушал, размышлял. бежал домой вприпрыжку, строил в голове всю жизнь на сто лет вперёд, мечтательно размышлял о том, что обязательно в будущем станет художником. ну или танцором. в воспоминаниях мать была счастливой, а дедушка с бабушкой позволяли прыгать на кровати, сколько душе угодно, и кормили вкусностями. ха-ха, стать танцором, смешно как. ренджун постепенно вспоминает то, что так хотел узнать о себе, когда очнулся и понял, что не знает, кто он. он вспоминает, как любил есть клубнику зимой, а весной – сладкий виноград без косточек; как с замирающим сердцем смотрел, как солнце встаёт рано утром, а птицы парят в высоте – наверняка, счастливые и свободные. если ренджун видел их летом, то сразу открывал нараспашку окно, садился на подоконник, а потом пытался с него слезть и побежать по мокрой от росы траве им навстречу. подрос – не боялся сразу спрыгивать. стал старше – больше не выглядывал по утрам в окно, а птиц тихо ненавидел – завидовал. он читает книги, потому что считает, что что-то очень важное упустил, не заметил среди деталей. он пытается найти ответ среди печатных символов, но тот всё прячется и не хочет показываться на глаза. деталь всего одна, крохотная и незаметная, словно иголка, маленькая шпилька, которую слишком легко потерять – из-за неё все воспоминания, в ящиках памяти возобновлённые, кажутся лишь порванными листами по краям. на этих картинах огромные белые пропуски, как будто бы художник поленился дорисовать, довести всё до совершенства. ренджун не может различить даже карандашных ниточек эскиза. ренджун просыпается где-то посреди ночи – он не смотрит на часы, потому что ему некогда. забывает даже по привычке пощупать, расшевелить ноги, забывает о своём ритуале, попытках понять в очередной раз, что он пребывает в чёртовой реальности. он сбрасывает с себя одеяло судорожно, становится на подламывающиеся ноги, делает пару шагов, но не просчитывает. падает с громким криком и только теперь щупает конечности. он их не чувствует, но кричит чуть громче. — мам, у меня был двоюродный брат? ренджун встречается с растерянным взглядом. мать мотает головой отрицательно и ощупывает чужие ноги на предмет переломов. он отводит взгляд, потому что не может видеть свою слабость, смотрит в пол озадаченно. мать ему соврала. — мам, как его звали? — кого? — моего двоюродного брата. — у тебя никогда не было двоюродного брата. двоюродного брата звали джемин. когда были ещё детьми, они бегали по дворам друг за другом, пока не добегали до карусели. раскручивались на ней до лёгкого головокружения, радостно смеялись от того, как ветер щекочет внутренности, перебирает пряди волос и переносит запах пыльцы, на которую у ренджуна аллергия. с заплетающимися ногами они шли до качелей, где раскачивались так, что однажды чуть не сделали солнышко. джемин смеялся слишком много для просто обычного хорошего настроения и, сияя, словно майское солнце, смотрел, как на сокровище. ренджун поверил его искренности. либо просто повёлся, как дети любят это делать. и с того времени не взрослел, цепляясь за джемина, как за вечный детский якорь. когда они уже стали подростками, то бегали теперь просто так, потому что алкоголь ударял в голову слишком сильно, чтобы идти, а бежать было проще, пока ветер раздувал полы куртки так, что они казались парусами. либо крыльями, что ренджуну нравилось больше всего: он доставал из полок воспоминания о себе маленьком и вспоминал тот самый старый подоконник в старом доме, с которого он так хотел спрыгнуть и полететь навстречу солнцу. ноги предательски заплетались, но они тогда всё-таки дошли до той карусели. после пяти минут ренджун едва ли не вышел в терновые кусты (либо в другой мир), а потом долго проблёвывался под громкий смех джемина. он так красиво улыбался. ренджуново сердце билось так отчаянно, словно птица в клетке; в душе играли те самые сокровенные симфонии, исполнённые красотой его улыбки, словно лучшим музыкальным инструментом. он не помнит, о чём джемин говорил тогда – это казалось таким важным, сейчас всё стёрлось в порошок. он так мелодично говорил. маленькие художники в голове ренджуна зарисовывали каждую деталь грифельным карандашом почти сразу, без исправления и ластика. писать, пока он так говорит – густо, низко, но тихо, как будто рассказывает чью-то тайну. будто пересказывает на ухо ренджуну историю всей его жизни. вместо жёлтых листов осенью разлетались лишь приглашения на картинную галерею в джеминову честь. джемин улыбался и шептал: — господи, я так тебя люблю, так люблю, так тебя люблю… обнимал крепко, обхватывал чужие, хрупкие плечи своими не менее хрупкими руками, прятал в чужих кудрях свои пьяные слёзы и признания. наверное, врал. ренджуну, впрочем, такое привычно. — так люблю тебя, так люблю… джемин воровал папины ключи с тумбочки и звал ренджуна с собой на поездки. они заезжали в густые леса, бегали, проезжались серовато-коричневыми от земли подошвами кроссовок, оставляя свои борозды, которые когда-то стали бы ничем, сидели возле озера и курили. курили, закрывали глаза, мечтали о прекрасном – каждый о своём. ренджун мечтал о своём двоюродном брате. но не жалел. ни разу. джемин мечтал о чём-то. никто не знает о чём. ренджун никогда не спрашивал, но надеялся, что джемин мечтал не о нём. — люблю… в конце концов, ренджун смог вспомнить почти всё. вспомнил, как джемин щурился от яркого солнца, закрывая лишь один глаз, улыбался как-то по-кошачьи. разрешал разрисовывать свои ладони шариковой ручкой и закусывал губу, несмело заглядывая на очередной шедевр, который никогда не вошёл бы в список памятных картин. вспомнил, как несмело трепетало сердце, как билось слепо в его голове, боялось быть услышанным. глупое-глупое сердце. — тебя… это был его самый любимый старый плёночный фильм. врач запретил ренджуну контактировать с чем-то стрессовым, иначе это могло бы плохо повлиять на него. на его лечение. на его амнезию. поэтому мать никогда не признавалась, как ренджун чуть не умер. и почему он больше никогда не сможет ходить на двух ногах, как обычно. джемин по силе ущерба почти как спусковой крючок пистолета. ренджуну отказал один жизненно важный орган. люди пытаются забыть. ренджун пытается вспомнить. мёртвое забыть проще всего. врач говорит, что больные амнезией обычно никогда не смогут вспомнить события перед тем, как их болезнь начала прогрессировать. ренджун никогда не узнает, о чём они говорили в машине в последний раз, прежде чем разбиться. что он тогда джемину сказал? возможно, он сказал ему, что любит его без вранья и лишней патетики. возможно, он промолчал. возможно, они поцеловались. (ведь ренджун так этого хотел). такое не забывают. ренджун всё ещё пытается вспомнить. — прости, но я так тебя люблю… – шепчет джемин, поглаживает его по обломанным юностью крыльям и плачет. в ящиках остались лишь поцарапанные и разломанные виниловые пластинки, изорванные портреты и обожжённая киноплёнка.