petit biscuit – alone
они знакомятся слишком спонтанно даже для сюжета какой-нибудь сопливой дорамы.
— прости, у тебя, случайно, запасной ручки не найдётся?
марк сосредоточенно копается в пенале, прежде чем на полном серьёзе спросить:
— синяя или чёрная?
— господи, какая разница, – бормочат в ответ второпях. от этой спешки марк совсем немного бесится, но всё же достаёт первую попавшуюся в руки и тычет в чужие раскрытые ладони.
когда рядом слышится громкое «плюх» и возня с портфелем, марку так и хочется, аж язык чешется от желания сказать что-то вроде: «ты спрашивал о запасной ручке, а не запасном сиденье», но молчит всё же терпеливо, как мать тереза, отодвигает свои вещи и себя чуть дальше, чтобы новоявленный сосед мог спокойно усесться. через пару мгновений он понимает, что слово «спокойствие» в любых формах и синонимах можно вычеркнуть из своей головы, либо вообще выбросить в мусор. в лучшем случае, на полтора часа. в худшем – на четыре года.
но кем вообще марк будет, если не выберет вариант поудачнее?
— забыли познакомиться. я донхёк.
марк нехотя отрывается от безумно
интересных скучных новостей.
— марк.
— оу, ты иностранец? тогда мы точно подружимся.
в лекционный зал заходит преподаватель, и все в аудитории затихают.
и только марк неприлично громко кричит, аж эхом от стен отлетает: «твою мать, помогите». конечно же, в себя.
буквально через неделю марк устаёт существовать, как человек. он даже не уверен уже, кто раздражает его больше: донхёк или он сам себя уже настолько сильно ненавидит.
— от тебя так классно пахнет лимонами. люблю лимоны, – мелодично тянет донхёк, пока марк перебивает его почти сразу же:
— у тебя чернило на ебле.
последнее слово появляется на языке как-то само собой и вписывается очень органично. марк паникует совсем немного, потому что донхёк его ещё ни разу не оскорблял. боится, потому что сверхспособность умножать людей на ноль показали сразу же на второй день, когда джено — бывший одноклассник донхёка, который по ебать какому великому несчастью попал в этот же универ — стащил у донхёка прямо с подноса два бутерброда.
донхёк складывает бровки домиком, пока марк утыкается пальцем в линию челюсти:
— вот тут, – а потом в щеку. – и тут ещё немного.
донхёк слюнявит пальцы и трёт кожу до красноты.
— всё?
— нет, ещё немного осталось.
последними движениями донхёк наконец-то избавляется от чёртовых чернил и посматривает ещё на своё отражение на глянцевом экране телефона, чтобы убедиться лишний раз.
— любишь цитрусы? – внезапно даже для самого себя спрашивает марк.
— люблю, а что?
— ничего, – отвечает марк, на самом деле достаточно безразлично пожимая плечами. ну, или ему самому так просто кажется.
спустя два месяца марк всё-таки поддаётся донхёковым нападкам дважды — первый раз, когда случайно наступает ему на ногу (и всё бы ничего, если бы марк не стоял на ней ещё секунд десять), а второй марк уже и не помнит.
на самом деле лишь сейчас марк наконец-то замечает шрам с правой стороны. маленький такой, аккуратный, чуть-чуть ниже линии челюсти. он чем-то похож на галочку-птичку, и марку почему-то безумно сильно хочется его потрогать, прикоснуться к нему руками, чтобы узнать, какой он на ощупь – шершавый ли, рельефный?
— откуда он? – спрашивает у донхёка однажды.
— кто «он»?
— шрам.
донхёк щупает птичку лишь кончиками пальцев, вдавливает кожу, пока на его лице появляется слабая улыбка.
— я этого не помню. мне что-то мама рассказывала, но я вряд ли вспомню сейчас.
шрам не даёт марку покоя, постоянно стоит в голове, рисует неприятные картины с распоротой шеей, кучей крови, неопрятными хирургическими швами, чёрными и гниющими. забавно то, как наше воображение может рисовать всё в самых отвратительных и мрачных красках.
— он ведь не болит? – спрашивает марк спустя пару недель в студенческом кафетерии, нервно поправляя на себе толстовку и перекладывая тарелки на подносе туда-сюда.
— кто «он»?
— шрам.
— нет, – пожимает плечами донхёк. – а что, должен?
марк замолкает, пока в его голове продолжают строиться догадки, что же могло произойти.
— зайдёшь ко мне сегодня, чтобы сделать проект?
— да, можно.
донхёк сидит на старом диване, поджимая под себя босые ноги, щиколотки виднеются из-под его светлых джинсов, и плечо выглядывает из-под сползающей куртки. а ещё он запрокидывает голову, марк видит шрам и снова ловит неприятные ассоциации.
— ты говорил, что любишь цитрусы.
— серьёзно, ты притащил апельсины?
— имеешь что-то против?
— да нет, – и добавляет шёпотом, так что марк прилагает нечеловеческие усилия, чтобы услышать что-то отдалённо похожее на: – люблю апельсины.
когда ешь что-то, что может выесть тебе глаза своей кислотой, то закрываешь глаза сам по себе.
донхёк крепко зажмуривает глаза, вгрызаясь в апельсиновую дольку, и кислотный сок стекает ему по подбородку, собирается на нем густыми каплями, пока струйкой не бежит вниз прямо по шраму.
марку кажется, что он слышит, как шипит кровь, поэтому не выдерживает и стирает жидкость с чужой шеи лишь самими фалангами, и наконец-то чувствует поверхность шрама своей кожей – чуть-чуть рельефный, но гладкий и плотный. донхёк кажется почему-то таким хрупким, хотя так отчаянно не хочет таким быть, отчего марку кажется, что когда-нибудь эта кожа разойдётся по швам.
когда ешь что-то, что может выесть тебе глаза своей кислотой, то закрываешь глаза сам по себе.
или когда смотришь на солнце.
в глазах донхёка играют такие блики, которые могли бы сжечь всех людей на планете земля.
так что марк не отрывает пальцев от шеи, лишь переворачивает руку и держится за шею донхёка всей ладонью, как будто все нитки, которые давно уже срослись с тканями, вот-вот лопнут, и рана вот-вот разойдётся.
донхёк слепит, так что марк закрывает глаза сам по себе, когда наконец-то мягко, как-то вкрадчиво целует, слушает, как шумно под ним дышат, как скрипит под двумя диван и бьётся сердце у него в голове. язык у донхёка, словно влажная цитрусовая мякоть.
— от тебя так классно пахнет лимонами.
донхёк обвивает его талию ногами, и марку становится намного теплее.
бордовый засос остаётся прямо возле шрама-птички (это как будто вечернее солнце и маленькая чайка над морем). она на вкус точь-в-точь, как апельсины.
и лето с донхёком вперемешку.
