фаянс

валентин стрыкало – дешёвые драмы

мягкий свет от лампочек – приятный такой, жёлто-тёплый, ложится на свежий паркет на сцене концертного зала, как будто осторожно, по-кошачьи ступает по нему своими лучами. из-за (почти) плотно занавешенных штор, что (почти) прячут окна, выглядывает цвет дневной. он еле заметный под светом софитов, но от него (почти) единственного отдаёт холодом. ладно, ещё от половиц на сцене пахнет свежестью дерева – настолько новый, что джемин уже трижды достаёт из ткани носков скалку. ладно, что вокруг да около долго ходить: холодом больше всего тут веет от лукаса. по крайней мере, джемину так кажется. они прогоняют один и тот же эпизод по хрен пойми какому разу – джемин терпит, сидит, мнёт измятый сценарий, потому что в этом эпизоде не участвует и сползает вниз по сиденью. сидит он на первом ряду и вот-вот готовится сорваться, выбежать на сцену и строить из себя образ, лишь бы не. но тэён – режиссёр местного разлива – лишь злится, нервно чертыхается себе под нос и каждый чёртов раз дёрганым жестом поправляет очки. носит он их скорее для важности вида или чтобы казаться умнее; джемин не уверен, что из этого, но тэён делает это ещё раз – средним пальцем. джемин не знает, случайно это или нарочно, но смысл очков с идеальным зрением точно был придуман раньше него. тэён нетерпеливо вылетает на сцену, где принимается осыпать актёров всеми попадающимися на ум эпитетами. джемину их не жаль: творчество – жертва, даже если это «просто драмкружок». правда очень часто замалчивается тот факт, что жертвовать приходится разрушенными стереотипами и собственным сломанным чувством творческой индивидуальности. под арии тэёна, которые он тянет на разные лады, и проступающие на щеках актрисочки слёзы на сцене джемин (почти) невзначай бросает взгляд на лукаса. на него – смотреть хоть вечность, класть цветы под ноги, впитывать его полностью, жить им, дышать и любить. джемин думает, что всё как-то по-дурацки для него выходит, потому что лишь смотрит. можно и вечность, потому что лукас вряд ли когда-то заметит на себе джеминов взгляд; а если и заметит, то вряд ли придаст этому какое-то особое значение. лукас сидит весь такой красиво разрисованный с одинокой серьгой в ухе, жуёт жвачку – как этого ещё тэён не заметил, остаётся для джемина мировой тайной – и сосредоточенно с кем-то переписывается. щиколотка правой ноги покоится на бедре левой, на другом – лежит сценарий и лишь колышется каждый раз, когда лукас еле-еле ёрзает на сиденье. «лишь бы не упал сейчас вот», – думает джемин за секунду до того, как сценарий с громким «шлёп» приземляется на пол, перед этим сделав грандиозное сальто: когда лукас пытался сценарий словить, но тот выскользнул из его ладоней повторно. — на сегодня репетиция окончена, – бормочет тэён и, снимая очки, устало трёт глаза, пока до джемина доходит одна неприятная деталь. этот сценарий девственно чист: ни одного изгиба, ни одного излома, ни завернувшихся уголков, ни пятен от газировки. — и да, лукас, – вторит джеминовым мыслям тэён. – учись усерднее, а то ты как будто слова вовсе не открывал. не как будто, думает джемин, не как будто. — ты идёшь? джемин мнётся у дверного косяка как-то совсем неловко, как будто ему не девятнадцать, а девять, ногтем указательного пальца ведёт по боковому шву своих штанов и косится на стоящего перед зеркалом лукаса. тот умывается и заглядывает на себя в зеркало, молчит слишком долго, чтобы джемин не начал нервничать, что сказал что-то не так снова, но всё же отвечает, когда устаёт, вероятно, любоваться собой: — да, сейчас. стряхивает воду с рук, которую джемину хотелось бы вытереть собой, улыбается как-то измученно; разрывает бумажное полотенце на две части, вытирая каждой ладони, и после треплет джемина по волосам всё ещё чуть влажными руками. на улице типичный майский дождь, а джемину не хочется, чтобы весна кончалась, пока они вот так вот молча стоят с лукасом под козырьком здания, вдыхают запах мокрого асфальта — джемин думает, что это как будто они одним воздухом дышат – и призрачно касаются чужих плеч своими. — вызываешь такси? – вновь спрашивает джемин, в который раз нарушая тишину первым. — да нет, меня, наверное, кун подкинет, – бормочет лукас и растерянно смотрит в экран телефона. – о, а вот и он, – кивает в сторону подъезжающего автомобиля. – я побежал. бывай, малой. джемин кивает – ах да, кун, его закадычный друг. а лукас снова треплет по волосам, ерошит и без того непослушные волосы широкими ладонями. джемин почему-то не сомневается: они снова влажные — наверное, совсем чуть-чуть, еле заметно блестят линии ручейками пота – и обязательно тёплые. он хочет вообще-то обнять своего хёна, как делал это сотни раз назад; как в детстве бежал навстречу и обхватывал лукаса прямо за талию, потому что он тогда был таким высоким-высоким. сейчас обниматься можно только за плечи – сухо и безвкусно, как просто обычные друзья. да и смысл? у лукаса точно появится кто-то, с кем можно будет обниматься, сколько душе угодно, и кто будет хотя бы немного старше. будет более подходящим человеком, которому можно будет расказать (почти) всё. — просил же так не делать, – раздражённо бросает он, приглаживая растрёпанную, непослушную шевелюру, но лукас быстро сбегает по ступенькам вниз и вскидывает раскрытую ладонь в прощальном жесте. джемин (почти) сразу же машет «пока» в ответ, а потом мысленно бьёт себя по рукам. идиот. чистой воды идиот, если продолжает думать, что у лукаса мог хоть когда-то быть даже минимальный интерес к нему. на таких, как джемин, никто не смотрит; тем более, кто-то постарше. между ними пропасть всего-то в полтора года, а такое чувство, что в двадцать. находить общие интересы оказалось так просто – ведь нельзя найти то, чего (почти) нет. кажется, один общий интерес у них всё-таки был – театр. ему-то и вечная память.

—

джемину плохо. лукас видит это с другого конца зала, точнее, выглядывает из-за кулис и видит, как беспокойно ворочается джемин, сидя на низких ступеньках возле розетки с телефоном, чуть кривит губы. в их изломе читается боль, и, словно в подтверждение, младший выдыхает нервозно и судорожно, закрывает глаза и отлепляет влажные от пота пряди ото лба. на коленях у него лежит вдоль и поперек измятый сценарий; новые изгибы оставляют локти, которыми джемин мнёт бумагу, даже этого не понимая. лукас (почти) чувствует его боль, как собственную, но помочь ничем не может. под сценой прыгает тэён и чересчур эмоционально – точнее, раздражённо – размахивает руками, в конце концов, не выдерживает и рявкает на так неосторожно высунувшегося из-за кулис лукаса. спустя минут пятнадцать ему всё же приходится высунуться на сцену обратно, на свой эпизод. он всё ещё мнёт сценарий в руках – честно, даже не открывал дома. да и смысла в этом не видит. джемин, который тоже в этом эпизоде участвует, торопится по ступенькам вниз; шепчет тэёну что-то на ухо, тот безразлично пожимает плечами. — простите, – бормочет джемин, у которого на лбу под отсвечивающими софитами испарина ярко-ярко блестит, хватает впопыхах свой рюкзак и вылетает прочь, громко хлопая дверью на прощанье. лукас смотрит на свой сценарий теперь ещё безразличнее, чем до этого, потому что говорить фразу: — почти меня своим присутствием, мой друг, – более некому, несмотря на то, что тэён уже подзывает другого актёра вместо джемина, чтобы лукас хотя бы мог прогнать свою роль. это бессмысленно. а ещё то самое почти лукас едва ли не берёт в скобки. (почти). на репетиции джемин приходит через две недели. сценария в его руках уже более нет, хотя лукас бы с радостью изучил новые пятна на нём – вот там чернила с ручки потекли, а вот там воду разлил – о том, что это могут быть слёзы, он догадывается слишком поздно, но думать об этом принципиально не хочет. — почти меня своим присутствием, мой друг, – смешливо тянет лукас на сцене, и слова эти правдивые; только тэён возмущённо выдаёт: — это не комедия, идиот, прогоняли ведь предыдущие разы по-нормальному. джемин смотрит в ответ без тени улыбки, и лукас затыкается до самого конца репетиции. в который раз убеждаясь, что актёрство это не его – потому что они прогоняли сцену раз за разом под громкие упрёки в два раза дольше, чем обычно – лукас решил, что все сложившиеся причины вместе являются достаточно веским поводом, чтобы просто уйти. — выучи слова, хён, пожалуйста, это ведь несложно, – выдыхает джемин шёпотом за кулисами, и лукас всё же слушается, скрепя сердцем. никому не надобно знать, что это его последний спектакль, но именно из тех, которые на сцене, потому что в жизни их ещё будет слишком много, чтобы можно было сосчитать. жизнь – один сплошной театр с неумелой пантомимой и дешёвыми, неискренними актёрами. лукас знает все слова на зубок, но ему всё равно кажется, что джемин им недоволен – каждый раз, когда они пересекаются взглядами, на сердце складывают несколько сотен гирь. ощущение, будто он чью-то маму убил. джемин более не лезет со своими глупыми объятиями, больше не тянет своё любимое – как казалось лукасу – «хён». младшего как будто ломает от неизвестной болезни до того, что во время спектаклей за кулисами он сидит на полу, прислонившись к стене; он тяжело дышит, как будто ему не хватает воздуха в середине этого пыльного помещения. весна подходит к своему окончанию, и лукасу бы впору не заметить, что джемин её обожает – хотя бы за то, как они однажды вместе под дождём промокли в апреле – но это слишком сильно западает в глаза, так, что потом они чешутся от аллергии. джемин хватается, хотя пора бы отпустить; всё ещё такой ребёнок. джемин хватается и фигурально, и буквально – цепляется лукасу за бедро. тот встречается с карими глазами, взглядом, который всё внутри делает таким ничтожным и снимает всё с предохранителей. приходится приложить нечеловеческие усилия, чтобы вернуть их на место; но это так сложно, когда джемин так смотрит. снизу-вверх, умоляюще; лукас знает, что он вообще-то просто просит помочь ему встать на ноги, но вообще-то у него в голове воображение уже играет всеми красками физического одиночества в двадцать. джемин засидел ноги, так что стоит на коленях и щупает лукасу бёдра. это ненормально, думает он, ненормально думать и предполагать, что джемин невзначай может рукой достать ещё чуть выше, что он смотрит на него как-то слишком душераздирающе, сердцевырывающе. лукас хочет в своей голове сморозить какую-то глупую шутку в стиле низкопробных ситкомов, чтобы с отвратительным записанным смехом в любой непонятной ситуации, потому что: «мда, ебать малолеток, лукас, да ты скатился». и всё бы не было так грустно, если бы не было так по-жестокому смешно. лукас рывком поднимает джемина с пола за обе ладони и почти сразу же отпускает его, на всякий случай даже отходит на пару шагов. от греха подальше. во всех смыслах. — поправь мне волосы, пожалуйста. нам на сцену выходить. лукас делает вздох, чувствуя, как внутри у него что-то неумолимо ломается, но поправляет чужие волосы, с которых уже успела вымыться медово-рыжая краска, отлепляет пряди ото лба, осторожно приглаживает их кончиками пальцев, пока джемин протирает вспотевший лоб матирующими салфетками. он беспокойно ходит вокруг и снова выдыхает; лукасу более не больно смотреть и слушать, как нервно и судорожно дышит джемин от очередного болевого приступа. — будешь на афтэ-пати в пятницу? – безразлично говорит он, совершенно не придавая внимания чужим сдавленным стонам, как будто это единственное, что сейчас может интересовать. — нет, я в четверг ложусь в больницу. со спиной проблемы. — бывает, – вскидывает подбородок лукас. и изо всей силы хлопает его по спине. по-дружески. и они выходят на сцену навстречу сияющим софитам. тогда джемину и не суждено узнать, что сегодня они играют вместе свой (почти) последний спектакль; и что они более не увидятся. — почти меня своим присутствием, мой друг. — но нам (уже) пора проститься. спустя год лукас помнит со сценария, который давно ушёл в макулатуру, лишь одну строчку: почти меня своим присутствием, мой друг. только в этом почтении он не нуждается. уже.