фаянс

kings of convenience – 24-25

утро в сеуле прохладнее и печальнее обычного. эта печаль как будто заливает небо вместо привычного солнечного света, который обычно отдаёт теплотой даже зимой, прохладной нежно-голубой дымкой, невидимым светло-синеватым туманом. эта грусть льётся тонкими ручейками, когда ренджун босиком топает к широкому окну и открывает его. на улице пахнет дождём и тепло, а это значит, что без зонтика лучше не выходить. залезает обратно в своё уютное убежище от внешнего мира из подушек и одеял, ныряет в уют с головой и внимательно прислушивается к каждому, едва слышимому шороху под свист ветра в щели. так аккуратно, вдумчиво и осторожно, словно лиса, поджидающая свою добычу. за окном слышатся нотки птичьего пения, и ренджун задаётся вопросом, как эти нежные существа ещё здесь не задохнулись, в таком душном и тесном городе, в золотой клетке. в ней люди гибнут, а птицы живут. почему? так удивительно. он ворочается, греет нос одеялом и сам себя согревает своим же теплом. но хотел бы согреть кого-то. в дверном проёме стоит сычён и смотрит как-то грустно, словно с его глаз тоже течёт печаль. вместе с небом они затопили бы целое человечество, но ренджун живёт, существует среди этого океана печали, словно робинзон крузо посреди безграничного океана. он знает, что это может быть неправильно; но всю эту печаль впитывает, пронзает себя ею, словно насаживается на стальной длинный кинжал. и продолжает жить, потому что ему есть ради кого. ренджун внимательно наблюдает за тем, как сычён нажимает кнопку на корпусе радиоприёмника и чуть подкручивает звук, пока они не пересекаются взглядами. музыка звучит тихо и приглушённо, но для утра большего и не надо. для ренджуна большего и не надо. он поднимает краешек одеяла и впускает сычёна в свою маленькую печальную гармонию, словно отдельную, параллельную вселенную, где есть место только для чего-то одного. ренджун готов улететь оттуда к чертям и оставить там одного лишь сычёна. если внутренняя вселенная позволит этому чудному мальчику – так странно называть его подобным именем – чувствовать себя лучше, ренджун готов отказаться от всего, даже если речь будет идти о нём самом. забери все, оставь себе всё, чего у меня нет даже. забери и не отдавай никогда, забери всё, кроме печали утреннего тумана, на который ты так любил смотреть в вэньчжоу; печаль для тебя не предусмотрена, и это к лучшему только. я заберу её всю до остатка, допью до дна; осторожно соберу всю по капельке ещё до тех пор, как она успеет струйками сбежать с твоих глазниц. обещаю, ты больше никогда не заплачешь, и твоими слезами буду плакать лишь я. забавно, но сычён всё ещё выглядит так, как в первый день их знакомства: словно маленький, печальный котёнок. только волосы у него теперь на порядок светлее. ренджун никогда не видел его слёз, кроме того самого дня. тогда шёл холодный ливень, и машины их окатили водой с грязью с головы до ног. сычён просто сидел на ограде и тихо-тихо плакал, опустив голову с прилипшими чёрными прядями волос, казалось бы, совершенно не подавая виду, что ему больно, и улыбался почему-то ярко и тепло, словно солнце утром. ренджуну он напоминал маленького-маленького котёнка, промокшего и жалобно мяукающего, так и хотелось подойти и погладить сожалеюще. — потерялся? – осторожно тронул его за плечо. вместо того, чтобы ответить, сычён потянулся за телефоном и показал его ренджуну. — ты не слышишь? сычён не слышит. он читает по губам. ренджун больше всего этим утром хотел бы, чтобы сычён услышал песню на радио, потому что она так напоминает ему о них. — эй, – шепчет он и осторожно трогает старшего кончиками пальцев за щеку. сычён подводит глаза, снова струящиеся печалью, на ренджуна; и в карих океанах плавает смутный вопрос. — мне так хотелось бы, чтобы ты услышал эту песню. сычён грустно улыбается и легонько моргает, смахивая с ресниц маленькие дождевые капельки, чуть неуверенно дерёт горло и наконец-то произносит фразу, путая буквы; так говорит маленький ребёнок. но можно понять, что он спрашивает: — о чём она? — мне так нравится, когда ты говоришь. на окне остаются маленькие капельки дождя. — она напоминает мне о том, как мы ночью один раз лежали на полу на балконе и обнимались. сычён смотрит внимательно и вдумчиво, как всегда, и ренджун в который раз этому поражается. он, наверное, никогда не услышит, как звучит печально-голубой, никогда не сможет понять, что такое звук струн у гитары, но он, наверное, почувствует. должен почувствовать. ренджун погружает его в себя, словно в маленькую вселенную, и чувствует воды печали, что смыкаются вокруг его острова всё плотнее и плотнее; он не может понять, почему сычён доверяет ему, не боится утонуть, не боится от чужих рук стать утопленником. ведь и правда. почему? — эта мелодия пахнет нами. ренджун понимает сычёна без слов, когда тот просит продолжать. помнишь, мы проснулись тогда рано-рано утром? точнее, я проснулся, а ты ещё спал, и солнце отбрасывало еле-еле видимые блики на твои прикрытые веки, и лучи обволакивали твои ресницы. — так пахнет утро. я помню, как я позвал тебя на свидание в библиотеку. чёрт, это так смешно. как можно позвать кого-то на свидание в библиотеку? мы бродили каждый по-своему ряду, но мне казалось таким поэтичным то, что мы дышали одним и тем же воздухом, и лёгкие наполнялись запахом старых книг с чьими-то телефонными номерами на форзацах. ты кивнул мне на свою любимую книгу, и я потом подарил её тебе на двадцатый день рождения. ты обещал, что тоже что-то подаришь мне на моё семнадцатилетие, ведь оно так скоро. кажется, ты подарил мне всё ещё тогда, когда я увидел тебя заплаканным и понял, что всё, чего мне хотелось бы в этой жизни, – вытирать эти слёзы рукавами своей рубашки. — так пахнут книги и твой любимый кофе с молоком с утра. я помню, как однажды я простудился и проснулся посреди ночи, не обнаружив тебя рядом. ты сидел на кухне и лишь обнял меня крепко-крепко, когда я сел к тебе на колени, и ты спрятал несколько своих поцелуев где-то у меня в ключице. это было лето, и тогда так быстро восходило солнце; ты предложил включить мне песню на радио, а я спросил, почему, это ведь так бессмысленно, ты её не услышишь. и тогда ты сказал, что я всегда смогу объяснить тебе песню ассоциациями. знаешь, это было проще, чем признаваться тебе в любви; я так мечтал, чтобы на радио наконец-то заиграла хоть одна песня, которая смогла бы рассказать тебе о нас. — и дождь. так пахнет дождь. сычён улыбается искренне, и ренджун утопает, не сопротивляясь. осторожно кладёт свою ладонь, так же осторожно проходится своими губами по чужим, так призрачно, эфемерно. целует нежно и пытается не замечать, как у него из глаз сами по себе текут слёзы. они никогда не станут океанами, никогда не будут печалью. для этого у ренджуна в сердце существует отдельная комната. в выемке ключицы остаются не только сычёновы поцелуи, но и его ломанное прости и сотня других слов, которые сквозь кожу уже давно просочились и зашли в ту самую комнату печали. — я так люблю, когда ты говоришь. прилетай, пожалуйста, скорее. ренджун в океанах печали давно уже утонул, даже этого не осознав. первым утром в постели без него, первым по-настоящему печальным утром ренджун по привычке впитывает в себя всё: облака, нежно-голубое небо и привычную теплоту. (на улице пахнет дождём и тепло, а это значит, что без зонтика лучше не выходить.) тумана нет, но печаль есть: она словно лёгким парфюмом витает в воздухе, осыпается на асфальт миллионом приятно пахнущих пылинок. в комнате снова приглушённо играет радио. печаль, она, знаете, пахнет не просто дождём – грозой. ренджуну чего-то не хватает. пожалуйста, я так тебя прошу, я так скучаю. вместо своей фотокарточки положи в письмо лучше свою печаль, запечатай конверт и отправь мне по почте, и я заберу её к себе жить, словно беспризорного котёнка с печальной улыбкой.