фаянс

dodie ― sick of losing soulmates potsu ― im closing my eyes

минхён почти что вырубается от усталости, когда на сцену в очередной раз запрыгивает какой-то неловкий стэнд-апер. не то чтобы он думал, что здесь будет веселее – действительно, что может быть веселее его собственной жизни, кажется, это самая удавшаяся шутка во вселенной, – чем обычно, но за год лица могли хотя бы поменяться в лучшую сторону: наоборот, одни и те же – и лица, и шутки, неуверенно поджатые губы и трясущиеся руки с листами, исписанными низкопробными каламбурами, которые в этом здании хоть кто-то когда-то, но всё же шутил. странно осознавать: всего лишь год назад он был таким же неловким, таким же показательно юморным, таким же молодым и зелёным. не то чтобы возраст здесь на что-то влияет, хоть и считается, что, чем ты старше, тем опытнее. верно, с возрастом опыт не теряется, но вот вопрос его прихода всё ещё остаётся открытым. в пятнадцать лет? в сорок? в семьдесят шесть? в случае минхёна, в двадцать четыре. то есть, когда наконец-то дошло, что без работы ему уже никуда. он поправляет запонки на офисной рубашке и продолжает пялиться в одну точку где-то за стеной очередного нелепого комика. он словно клоун, но без грима, костюма и красного носа, ляп-ляп несуразными шутками, под которые только ситкомовский смех бы, словно абстракционист-импровизатор. оставлять кляксы красками на холсте или шутить нелепыми каламбурами, как отец дома – то же самое. отсутствие конструктивизма явно не играет парню на руку: публика скучает, публика хочет умелости и ловкости, это то самое ощущение, да-да: «почему делаешь ты, а стыдно мне?» — сволочи, свалите, ― доносится вскрик со стороны. ― не поганьте сцену. минхён не может скрыть: как же он, чёрт возьми, солидарен. ищет среди толпы владельца того самого голоса, который почему-то отдалённо кажется знакомым, но никак не может найти, поэтому в очередной раз теребит запонку на рубашке, даже не подводит взгляд, где неловкий комик ещё более неловко отвешивает поклон и наконец-то уходит. — парни, сворачиваемся, ― говорит ведущий тихо, но это эхом проходится по залу благодаря микрофону, тот всё так же тихо (громко) матерится ― снова в микрофон, ― и минхёну хочется пробить лицо ладонью. вместе с комиками сворачиваются и все мальчишки лет девятнадцати – он знает, он понимает, сам таким же был, смотрел на сцену и на других юморных ребят глазами-сердечками, был влюблён в стиль, манеру, атмосферу, крафтовое пиво и фисташки. удаляющиеся парни постепенно позволяют взглянуть на чуть более опустевший бар, минхён осторожно отводит взгляд от пустой тарелки перед собой и смотрит в сторону. и на него смотрят в ответ. он вздрагивает и прячет взгляд, как маленький – это так бессмысленно, так глупо. когда к нему это доходит, он хватает барсетку и тихонько пересаживается за тот самый столик. за ним сидят двое – темноволосый и долговязый юноша, а ещё разбитое минхёново сердце. — джено, ― минхён пожимает руку сначала брюнету, потом его соседу. ― донхёк. ему в ответ кивают оба, но это одна большая дилемма – не подойти к таким нельзя, а подойти – значит облажаться и нажать прямо на больную точку, наступить на мозоль. они сидят тихо-тихо все, как будто и не они всего лишь пару лет назад точно так же бесились на сцене, шутили низкопробно и вяло, радуясь каждому смешку от публики. как будто и не они всего лишь пару лет назад напивались где-то в переулках. как будто никто и никогда не совершал ошибок. потому что, если всё это и правда было, почему так напряжённо молчат тогда? — я сразу узнал твой голос, ― врёт минхён ― да потому что никого он там, чёрт возьми, не узнал, да и вообще такие совпадения бывают раз на сто миллионов, ― пока джено кивает, поджимая губы. это должно было быть какой-то из форм улыбки, но даже её напоминает очень-очень отдалённо. тяжело общаться, когда между вами уже пролегла огромная буря, ураган повседневных забот и проблем, засосала повседневность и рутина, тянут якорем вниз воспоминания о произошедшем в прошлом. успокаивает только тот факт, что минхён не мог иначе. не мог не подойти. не мог не. — выпьем, как в старые-добрые? — я не пью более, ― тихо, но твёрдо произносит джено, его голос сипит ещё больше, чем сипел когда-то, а возле уголков губ уже даже пролегли мимические морщины. он встаёт со своего места и осторожно задвигает стул, ножки которого отчаянно скрипят об поцарапанную плитку. ― прошу меня извинить, но мне пора уходить. пока, донхёк. удачи тебе там. он направляется к выходу и даже не оборачивается. минхёну этого и не надо, он смотрит на донхёка напротив: тот отчаянно избегает взгляда, смотрит куда-то в сторону, наверное, туда, где настраивают гитары вечерние музыканты, и нервно кусает губы. в слабом освещении мало что можно разглядеть в точных деталях, но одно точно можно уловить: он только похорошел, стал только красивее и изысканнее, словно выдержанный, качественный, хороший коньяк. — а ты? можно хотя бы тебя угостить? по старой дружбе. донхёк лишь горько улыбается и наконец-то произносит хотя бы слово за весь этот вечер, сипло так и надорванно: — давай. официант приносит им ещё по две бутылки крафтового пива – дорогое, зараза, но такое вкусное – и открывает сразу же на месте. на стол приземляется ещё и тарелка – конечно же, солёные орешки, как же иначе, – и минхён берёт сразу два, запивает пивом, внимательно смотрит на донхёка. нет, даже не смотрит, поедает, поглощает; немножко съезжает на стуле, чтобы составлять из себя идеальное впечатление уверенного в себе человека – а он уверен во всём сейчас, кроме запутанных вещей, одна с которых сидит перед ним. донхёк крутит бутылку на столе вокруг своей оси и отскрёбывает ногтем этикетку. — послушай. я уже извинился перед тобой. не знаю, что ещё я должен сказать, что ещё я должен сделать, чтобы дать тебе понять: мне, блять, жаль. — не надо ничего говорить, тебе не было, ― парирует донхёк, а потом неуверенно поправляет себя: ― точнее, может и было, но сейчас точно нет. тебе не жаль. — мне жаль, ― глотает хмельную горечь минхён и аккуратно прикасается к ладоням донхёка, что лежат сжатыми на столе. ― мне сейчас жаль. пожалуйста, донхёк. я знаю, что ты меня ненавидишь, но нет ничего хуже этого. я не могу так. пусть даже тебе всё равно на меня, пусть даже я тебе отвратителен. не ненавидь меня. я умоляю тебя. донхёк ничего не говорит и всё так же не прикасается ни к пиву, ни к орешкам, лишь осторожно вытягивает свои руки из-под чужого прикосновения и прячет их под стол. — я не могу так, донхёк, прошу. не ненавидь меня. не разрушай себя. — смысл разрушать то, что итак уже разрушено? минхён снова сглатывает ком в горле. он прекрасно знает, что донхёк имеет в виду. он – причина, он – последствие. он – разрушение. чем бы ни было, чувствами, безразличием или ненавистью. минхён самолично разрушает его каждый чёртов раз. — я не ненавижу тебя, ― признаётся донхёк и снова смотрит куда-то в сторону. ― за все эти воспоминания, ― на этом моменте он легонько улыбается сам себе, ― как я могу ненавидеть тебя? минхёна прошибает холодом, и горечь становится буквально невыносимой: донхёк смотрит в сторону, потому что не хочет заплакать, когда смотрит на него. минхён помнит всё. абсолютно. от этой мелочи до любой другой, казалось бы, совершенно незначительной. от той, что, если донхёку безумно интересно, он немножко приоткрывает губы и смотрит на собеседника широко раскрытыми и восхищёнными глазами, до той, что, когда минхён с утра дует ему куда-то в шею, его родная – без преувеличений – душа открывает глаза, смеётся и идёт готовить завтрак. но почему всё это звучит в настоящем времени? зачем он всё это помнит? — я знаю. я знаю, не можешь, но и я не могу. я люблю тебя, донхёк, пожалуйста. давай попробуем, давай хотя бы попытаемся начать всё сначала. я прошу тебя? — как жаль, марк, ― тянёт донхёк придуманное им же прозвище для минхёна – то, которое на американский лад, они придумали, когда в сценарии юморного вечера каким-то чудом оказалось аж два минхёна. донхёк промурлыкал тогда прямо на ухо: «нет уж, мой минхён всегда будет особенным». ― у тебя не получится. — мы даже не попробовали. — у нас не получится, ― припечатал донхёк, глядя прямо в глаза. ― наши пути разошлись. у тебя вот работа, у меня свои заботы. тем более, скоро я уезжаю обратно в чеджу, так что не переживай, можешь приходить сюда. обещаю, больше меня не увидишь ни здесь, вообще нигде и никогда. он встаёт. да, собирается уходить. минхён знает это, но на всякий случай говорит ещё раз, вдруг донхёк поверит? — я люблю тебя. — я знаю, ― говорит донхёк в ответ, склоняя голову. ― я верю. но ты должен, пожалуйста, пообещай, ты должен идти дальше без меня, ладно? я не тот, кто тебе нужен. и ты это знаешь, ― он останавливается совсем ненадолго, чтобы заключить минхёна со спины в крепкие-крепкие объятия, оставить поцелуй на щеке и тихо-тихо произнести, так чтобы только его марк слышал: ― мой минхён всегда будет особенным. но пускай он больше не будет пытаться меня найти, ладно? мир со скоростью света проносился мимо одного посетителя в баре, который сначала допил свою бутылку пива, потом забрал соседнюю, выпив её в несколько глотков, а потом расплатился и, пошатываясь, пошёл к выходу. «стоит вызвать себе такси», ― подумал минхён и остановился возле возвышения, водрузив на него свою барсетку. — мне нужно такси. адрес? одну секунду, сейчас скажу… ― и пошёл искать вывеску. а когда сбросил звонок, в памяти яркой вспышкой пронеслось всё, миллионами кадров в секунду, и призрак поцелуя, оставленного на щеке… минхён коснулся его лишь одними кончиками пальцев: парень, ты больше его не увидишь. на улице в полном одиночестве, стоя на коленях, давил в себе свои же пьяные слёзы уже бывший посетитель бара, зажимая рот ладонью, пытаясь не издавать и звука боли. он плакал тихо-тихо, но его внутренний душевный вой эхом разбивался о стены высоток. и на тот момент в мире не существовало никого, кто мог бы его утешить. что делать, если души роднее донхёка в этом мире больше не осталось?