фаянс

years & years – real

ренджун поправляет лямку рюкзака на плече и выходит прочь, грациозно взмахнув рукой и случайно задев джеминово сердце. словно бриз, легко колышущий травинки в поле или волосы на макушке, ласково и нежно, почти незаметно, но всё же задев. у джемина в сердце давно непрекращающиеся сквозняки, не из-за открытых дверей и не из-за приоткрытых форточек, а из-за дыр от пуль и ножевых ранений, которые никак нельзя залечить, там зияющая пустота внутри, для ветра никаких сдерживающих факторов. этот ветерок свистит сквозь щели и отдаётся джемину каким-то призрачным ощущением deja vu, как будто его тыкают в давно отмерший кусочек кожи или как будто пытаются разработать сломанную и наново сросшуюся конечность. как будто пытаются пощекотать, растолкать, разбудить что-то такое, о чём и сам он уже давно забыл. и когда ренджун закрывает двери, джемин напряжённо выдыхает из себя остатки этого ветра и невероятной грации прямо на лепестки гортензии. ренджун любит гортензию. но его самые-самые любимые – пионы – стоят в совсем другом углу оранжереи, и каждый день он воркует с ними минут семнадцать, прежде чем уделить внимание другим растениям. ренджун говорит, он любит всё в оранжерее одинаково, но пионы всё равно почему-то растут и цветут лучше остальных. видимо, цветам нужно столько же любви, сколько и людям, чтобы продолжать изо всех сил тянуться к солнцу. к пионам джемин даже боится прикасаться, словно кончики его пальцев – ядовитые, токсичные. его любят, наверное, только герань, ирисы и кактусы дома – самые неприхотливые, те, что готовы перетерпеть. про людей в таких случаях говорят: толстокожие. а джемин иногда чувствует себя гадким, измазанным грязью, так что к пионам не то что не прикасается даже, а не подходит. отчаянье и разочарование можно чувствовать за несколько метров, вот пусть и не чувствуют. (хотя знали бы вы, как бы ему хотелось хоть раз прикоснуться к тому лепестку, на котором всё ещё виден не остывший отпечаток ладони ренджуна, как бы хотелось пощупать влажную от воды землю и осторожно погладить стебельки, копируя самого заботливого садовника в университете.) совсем недолго он возится с тем, что ему поручил ренджун – обычно они в оранжерее вдвоём с йерим заведуют, раздавая всем указания. только вот оранжерею почти не посещают, лишь джемин каждый день порог оббивает. и йерим ещё очень кстати заболела, оставив их двоих наедине на такие долгие недели. — как ты думаешь, почему я всё ещё здесь? – произносит джемин, обращаясь к листочку гибискуса, который почему-то давно перестал цвести. – правильно, чтобы у профессора ли сложилось хорошее впечатление, и он поставил мне зачёт на экзамене. вот только дни идут, а он всё не добреет. – молчит немного. – ты прав, я тоже не добрею. надо ведь любить. правда? – он осторожно указательным пальцем гладит по лепесткам – просто так, безо всякого умысла. – да, ты прав, надо любить. надо, не получается, но хочется… или не хочется. джемин отстраняется от грустноватого гибискуса, который, наверное, мечтает хоть раз увидеть свой цвет до того, как усохнуть, и закидывает себе на плечо рюкзак, нервно потряхивая ключами в ладонях. а когда доходит до выхода, то лишь оборачивается и произносит на прощанье: — до завтра, господин гибискус. и внимательно смотрит на кончик указательного пальца, мысленно подмечая слой совершенно невидимой внутренней отравы, которая разъедает его изнутри. — надеюсь, ты останешься жив, друг. с утра джемин чувствует себя так, как будто ренджунов ветер занёс ему в раны цветочные семена, и за ночь там вырос целый сад, обвивающий ему сердце, лёгкие и рёбра, сдавливая так, что невозможно дышать. и в то же время делать вдох за вдохом оказывается так легко, что на губах мгновенно распускается улыбка, пока джемин укладывает свои волосы, которые, кстати, пришли в полный беспорядок, после того, как он ворочался вечером без сна около получаса, и долго смотрится в зеркало. улыбаться самому себе. так глупо, но ему почему-то становится легче. а потом снова тяжелее, потому что в присутствии ренджуна улыбку приходится скрывать. тот свою ни разу не прячет и с довольным лицом осматривает оранжерею – если не врать, то он смотрит на неё со взглядом довольного своим чадом отца – с чашкой крепкого чёрного чая в руках. — смотри, – совсем тихо говорит он и вытягивает кончик пальца. джемин следит за направлением, и его взгляд натыкается на гибискус. — смотрю, – кивает головой джемин. – не вижу. — а ты присмотрись. джемин смотрит чуть внимательнее, пока наконец-то не находит среди листьев что-то невообразимое. бутон. живой, настоящий, твёрдый бутон, который по логике вещей распустится через пару дней. и шарахается от растения так, как будто это не гибискус, а росица, которая может по случайности цапнуть его за нос. — что ты с ним делал? — поли… вал… – выдавливает по слогам джемин, ошеломлённо глядя ренджуну прямо в глаза. – ничего такого. клянусь. ренджун улыбается себе под нос и ставит кружку на стол, натягивая резиновые перчатки на руки, после чего добавляет шёпотом: — йерим не любит его. — кого его? — гибискус, – всё так же шёпотом. — ренджун, – джемин осматривается по сторонам так, как будто кто-то их и правда может подслушивать, наклоняется чуть ближе и тоже переходит на шёпот: – а почему шёпотом? ты что, думаешь, что гибискус услышит и обид… — конечно, он услышит, идиот, – шипит ренджун. – йерим считает, что это плохой цветок, – ренджун запинается, словно сомневаясь, стоит ли говорить ему следующую фразу, – и хочет выбросить его. но, я так понял, ты ему понравился. джемин отстраняется и строит задумчивое выражение. у этих садоводов, конечно, свои причуды, но… он снова смотрит на пучки своих пальцев, рассматривая папиллярный узор. — так что он теперь точно твой, – махнул рукой ренджун, – но люби его. не переживай, я отвоюю его у йерим, если захочешь. — ренджун. — а? — я боюсь забирать его. у джемина и правда сердце заливается в этом тревожном туканье, а ренджун так неожиданно просто берёт и громко хохочет. — чего? — я боюсь, – упрямо повторяет джемин, который в своём иллюзорном страхе смахивает на маленького ребёнка, – его. вообще цветов боюсь. — хорошо, – неожиданно спокойно заявляет ренджун. – и ты хочешь, чтобы я помог тебе не бояться? джемин смотрит ещё пару мгновений просто ему в глаза – как будто вовсе прослушал всё, что ему только что сказали – и подмечает, как долго ренджун смотрит в ответ (как будто джеминов взгляд на него, э-э-э, комфортный?). он мысленно стряхивает подобные мысли со своей головы – это наваждение – и наконец-то признаётся. — да. — хорошо, пошли. вот там в углу оранжереи, – нет-нет-нет-нет-нет, – пионы, – чёрт возьми, нет, – сегодня я собираюсь доверить их тебе, поэтому будь уверен, что выкладываешься на все сто. — из-за того, что это пионы, я боюсь ещё больше, – тихо произносит джемин. — а? боишься? потому что за ними сложно ухаживать? — нет, – опускает голову он. – потому что я не умею любить. — ну да, я вижу, – многозначительно приподнимает брови ренджун и, оборачиваясь, указывает глазами на гибискус. – можешь начать с чего-то полегче. к примеру, сегодня я собирался сменить подпорку. когда джемин остаётся с пионами один на один, ренджун ободряюще хлопает его по спине: мол, дерзай, парень. — но если ты нервничаешь, то обязательно зови. пока он возится с подпорками, разматывая проволочные подвязки, то подмечает боковым зрением, как время от времени ренджун косится в его сторону; и хоть в приглашении он звучал доброжелательно, джемин почему-то чувствует вину, что прикасается – пытается не прикасаться – к его цветам, почему-то уверен, что ренджун обязательно ощущает это собственничество по отношению к пионам. на лбу невольно начинает проступать испарина, и становится жутко неловко; он выверенными, осторожными движениями убирает старую подпорку, дрожащими руками пытается установить новую и наново закручивает проволоку. — вот так, – внезапно слышится совсем рядом, где-то под ухом, и чьи-то пальцы ложатся поверх его собственных и чуть лучше фиксируют её. – тут надо немножко сильнее. джемин стыкается с ренджуновым взглядом – о господи, о господи, он так близко, что можно ощутить лёгкий запах парфюма и можно разглядеть маленькую кошачью царапину на краешке подбородка, – и его сердце издаёт едва слышимый скрип, когда приходится отстраниться, а ренджун наконец-то забирает свои руки прочь. — ты знаешь, где лейка, – говорит он, уперев глаза в пол – так непривычно после стольких, таких длительных и чешущихся где-то под рёбрами взглядов. а потом, когда они почти уже заканчивают всё, стоят почти что спина к спине и лишь осматривают оранжерею, любуются, ренджун наконец-то тихо спрашивает – в голосе даже можно расслышать то, насколько ему этот вопрос чешется на небе: — почему ты считаешь, что ты не можешь любить? джемин вздрагивает, как будто этот вопрос ему прилетает кулаком промеж лопаток. — ты был когда-то влюблён? — был. — а сейчас? — есть. — перед тобой цветок. — да. — прикоснись к нему так, как будто это кожа того человека, в которого ты влюблён. джемин вспоминает о всех тех разах, когда невзначай прикасался к ренджуновым запястьям или пожимал по-дружески руку, задевая гладкость кончиками пальцев, касается листьев и закрывает глаза. — и представь, что лепестки – это губы. где-то промеж шейных позвонков проскакивает молния, и почти сразу же в голове всплывает картинка: сияющие карие глаза, царапина на подбородке и приоткрытые губы, сквозь которые пробивается едва слышимое вдох-выдох. своё же дыхание джемин задерживает возле сердца, как и свою тайну, бережно её храня, боясь выдохнуть, чтобы случайно не пустить воспоминание по ветру; более-не-ядовитыми пальцами он ведёт по лепестку ласково и деликатно. и внутри трепещет что-то большее, чем просто очередная влюблённость. глаза плотно закрыты, и только мягкие вспышки света мерцают перед глазами. на слух он улавливает то, как ренджун аккуратно присаживается на корточки рядом, и его рука проскальзывает на чужое плечо. — только поцелуи оставь на потом. люби без них. они молчат ещё немного, пока джемин продолжает аккуратно оглаживать прожилки листочков. и что он себе воображает, наверное, не так уж и важно, потому что ренджун перебивает его мысленный поток фразой: — если хочешь этому учиться, учись, но будет сложно. любить в целом сложно, но, мне кажется, без любви никак. это что-то жизненно необходимое. просто чтобы существовать. понимаешь? «понимаю». джемин ничего не говорит, но кивает и внимательно смотрит на ренджуна. а потом на его губы. а потом берёт его за подбородок. дарит всего лишь один взгляд, который волшебным образом расскажет всё за мгновение. и прижимается своими губами к ренджуновым. просто целует. — я не могу любить без них. извини. на утро посреди оранжереи никого, лишь одинокий срезанный цветок малинового пиона в вазе. red romance. а внутри приятно обжигающее тепло. оказалось, ренджун подарил ему не только противоядие. это что-то большее распускается в нём (и джемин готов поклясться в том, что внутри – у него уже целый цветочный сад. и пионы).