Семь слов

Он оглядывает нестройную шеренгу своих пленников. Разного возраста, разной физической силы, разных характеров. Покачиваются на каблуках, затянуты в колготки в крупную сетку. Кстати, у этого, Джонсона, волосы на ногах в клеточки повылазили, смотрится словно курицу кто выщипывал в шахматном порядке. Платья длинные, на бретельках. Вид имеют презабавнейший, но он не улыбается, а шкирит зубы. — Кто пройдет всю дистанцию, получит обед. Первое, второе и третье, — говорит вкрадчиво. Слышит как одновременно сглатывают его пленники, и у парочки начинает урчать в животе. Только вода и корки хлеба, три дня такой диеты, и надо же, самый пухлый тоже втиснулся в платье. — Что нужно делать? — осторожно спрашивает бледный юноша. Платье на нем сидит одуренно красиво. Он бы ему вдул. Задрал бы платье, стащил женские стринги и вдул, но как-то некрасиво, перед строем такое делать. Будет надеяться, что мальчик проиграет. Тогда игры будут совсем другими. — У каждого свой участок, — он любовно гладит ближайший куст роз. — Надо сорвать все стебли с раскрытыми бутонами. Это нетрудно, серьезно, — он сам делает это, опускает руку, захватывает ветку между колючками и ловким движением в обратную от линии роста отламывает цветок. — Готовы? Парочка заключенных настороженно смотрят на свои клумбы, словно розы могут кусаться. Остальные уже флегматичны. Скоро надо будет их менять, он не любит такого настроения. Он дает сигнал и наслаждается видами. Земля на клумбах специально политая, каблуки проваливаются в нее, скользят, платье цепляется за колючки и ветки. Голые руки и плечи быстро покрываются царапинами. Кто матерится, выламывая ветки почти с целыми кустами, кто пытается еще осторожничать. Но до финиша с охапкой роз доходят почти все. Один лежит недвижимо на своей клумбе. И надо же, тот самый юноша. — В мою комнату его, — кивает он на потерявшего сознание мальчонку. Все дрожат, слыша его интонации. — Все молодцы, все по домам. Дом — это клетка, в которой невозможно выпрямиться. А в платье и на шпильках сидеть там вообще ужасно, но обед им приносят, как он и обещал, из трех блюд. Только ни ложки, ни вилки не дают. Глядя, как пленники, давясь и глотая горячее, пытаются слизать, стряхнуть, взять руками еду с тарелок, он жутко смеется: — Дамы, дамы, побольше изысканности, ну что вы как девки из деревни. А в его покоях юноша усиленно водит колючим стеблем по запястьям и по шее, пытаясь вскрыть сонную артерию. Но таким способом от него еще ни разу не уходили. *** Мальчишка вынырнул из воды, кашляя и отфыркиваясь. Царапая руки об острые камни, выбрался на берег. От усталости и ледяной воды ломило все мышцы, тело било дрожью так, что стучали зубы, но это ничего не значило. Вообще ничего не имело значения, кроме обретенной свободы. Юноша все пытался отдышаться, лежа ничком на прибрежных камнях, не в силах подняться. Стринги больно врезались меж ягодиц, длинное платье неприятно облепляло тело, внутри пульсировала и рассыпалась осколками жуткая режущая боль, поднимаясь от низа живота к горлу и спускаясь к коленям, она растекалась по жилам и опаляла израненную и покрытую мелкими порезами и ожогами кожу, особенно на ягодицах. Он подтянул колени к животу и осторожно коснулся пальцами края ожога рядом с кружевом грязных липких стрингов. Зажмурился, вспоминая раскаленное железо и собственный дикий крик. «Ты же знаешь, что животных клеймят, малыш. Не дергайся, я сказал. Ну вот, криво вышло. Придется повторить на другой ягодице…» Молить о чем-либо было бесполезно, оставалось только терпеть и надеяться, что это удастся закончить каким угодно способом. Он приподнялся, судорожно всхлипнул и остервенело стащил с себя ненавистные туфли на шпильках. Отшвырнул их в воду. Тут же съежился, затравленно оглядываясь — вдруг Он выслал погоню? Тогда его накажут еще и за это. Впрочем, выброшенные туфли были мелочью по сравнению с самим побегом. Они все давно потеряли надежду на спасение. Честно говоря, он и прыгнул в воду из окна, надеясь, что ему повезет и он умрет быстро. Он покосился на кровь на камнях — если пустят собак, они наверняка рано или поздно возьмут след. Тело горело, будто его сжигали заживо — из сотни мелких порезов проступали капли крови, пачкая ткань платья. «Не смей кричать, скотина. Животные молчат». Хлесткий удар шипастым стеблем, инстинктивный вскрик. Снова удар, потом вспышка боли на внутренней стороне бедра — эта сволочь тушила сигареты раз пять или шесть — мальчишка сбился со счета… Внезапно ему послышался крик кого-то из надзирателей, и он приник к камням затравленно, пытаясь слиться с пейзажем. Это было глупо с учетом серебристого переливающегося платья, которое можно было увидеть издалека, но мальчишка действовал скорее на инстинктах. Тишина. Показалось. Кажется, ему и впрямь удалось выбраться. После того, как поток проволок его по острым камням, швырнул пару раз на берег после того, как он нахлебался воды до рези в носу, он был свободен. Он поднялся на подгибающихся ногах. Рассвет уже занялся, и утреннее солнце отражалось от воды. Гребаный ублюдок видимо не проснулся, когда пленник открыл окно и шагнул с подоконника вниз, в бурный поток. Видимо, решил, что мальчишка не сможет даже с кровати подняться после всего, что было этой ночью. Низ живота снова скрутило болью, юноша согнулся, заскулив тоненько-тоненько, как раненый зверь. Отдышавшись, он зажмурился, прикрывая больные глаза рукой, и поспешно захромал прочь, путаясь в длинной юбке. Он прошел примерно два километра, когда понял, что боль и усталость не дают двигаться дальше. Рухнул прямо на землю, бездумно глядя ввысь. Вокруг было безумно красиво — поле диких фиалок, раскинувшееся аж до горизонта, где черной лентой вьется дорога, на голубом небе ни облачка… Он приоткрыл потрескавшиеся бледные губы, глотая жадно прохладный воздух, пропитанный одуряющим ароматом цветов. Макияж почти полностью смылся, оставшись безобразными пятнами под глазами и на линии подбородка. На шее багровела алая полоса — хозяину казалось забавным трахать его полузадушенного. А еще хлестать розами… — Ненавижу цветы, — прошептал мальчишка, вырвал с корнем растение и смял цветок в слабых пальцах с накрашенными ярко-алым ногтями. — Ненавижу. Наверно, ему теперь всегда будет казаться, что цветочный аромат маскирует запах боли и страданий. Теперь цветы у него будут ассоциироваться только с Ним. Он ткнулся лицом во влажную землю и снова зашелся бессильными рыданиями. Наплакавшись, он решил, что немного отдохнет и пойдет дальше. Еще чуть-чуть. …Очнулся он от теплой руки на плече. Вздрогнул, как от удара. Разлепил длинные ресницы и уставился на незнакомца широко распахнутыми глазами. Во взгляде читалась мольба затравленного зверя. Нет, только не снова, только не Он… Мальчишка много раз слышал, что спасения от Него нет, что сбежать невозможно. Что он купит игрушку с потрохами у тех, у кого пленник вздумает просить помощи. Хозяину было, что предложить, а что может предложить пленник, кроме собственного потрепанного тела? Он был готов сделать все, что угодно, но понимал, что вряд ли сумеет достойно отблагодарить. — Эй, ты в порядке? — незнакомец смотрел участливо. — Оставь его, он обкололся или нанюхался, пидор, — грубо и насмешливо бросил кто-то чуть издалека. — Я тебе сто раз говорил, не ходят пидоры в платьях. — Ну транс, разница какая? — Помогите, — прошелестел беспомощно мальчишка и разрыдался, обхватив руками бледные голые острые плечи. — Хей, будет тебе. Сейчас мы отвезем тебя в больницу, малыш, — неожиданный спаситель был ласков и внимателен. И уже потом, полусидя на койке в больничном боксе и цепляясь дрожащими пальцами за руку своего спасителя, мальчишка не мог поверить в простое человеческое участие и все клялся, клялся и клялся отработать, как только сможет.