Семь слов

Запах фиалок был повсюду. Вокруг него, над ним. Некоторым этот аромат не нравится, сильно приторный, сильно сладкий, сильно терпкий. А Юре он напоминал дом. Напоминал бабушку. Она выращивала на подоконнике в невысоких горшочках фиалки, разных цветов, и приговаривала со смешным акцентом «in viola esse». Лишь потом, став постарше, Юра узнал, что это что-то древнеримское. «Возлежать на фиалках, блаженствовать». Она и блаженствовала, сидела у окна, читая газеты или глядя телевизор. Часто вязала очередные шерстяные носки деду или Юре, хоть Юра ни за что бы не признался, что в них намного теплее, чем в покупной синтетике, но носил в зимних ботинках зимой. Здесь, конечно. В Японии и зимы-то нормальной не бывало. От бабушки и пахло всегда фиалками. Но бабушки уже давно нет, а дед… Плисецкий качнул головой, сильнее зажмурился. Он представлял себе поле, поле диких фиалок и небо, тускло-голубое небо над головой, и он тут, лежит в цветах, раскинувшись, и отдыхает. Вдали от всех и вся. Но надо прикладывать усилия, чтоб не вынырнуть из своего воображаемого мира. Дед поехал домой, не жаловался, но потер рукой левую сторону груди. Юрий настоял. «Тебе еще праздновать, повеселись, внучек». Плевать на праздник. Вечеринку. Пиццу и пиво. Или может они будут ужираться шампанским или чем покрепче. Сейчас Юра бы с удовольствием поехал с дедом домой. Просто потому что… Оказалось, что первое место, что золото — ничего не поменяло. Он чувствовал себя так же, тем же. Словно каждый день пытается прыгнуть выше своей головы и что-то вечно доказывает всем вокруг. И себе самому. Словно этот самый Я, который должен быть на его стороне, независимо ни от чего, все время хочет сбежать, не верит в него, смеется с потуг стать лучше. Да, он сделал это, завоевал золото, буквально выложившись не только по полной, но и сверх своих возможностей. Но он не почувствовал внутри себя новый уровень. Он не достиг ничего. Золотая медаль на шнурке, вспышки телекамер, журналисты. Визжащие девчонки. А внутри — пусто. И Виктор, чертов Виктор, бросился поздравлять Юри с серебром, даже не глянув в сторону Плисецкого. И нахуй его. Тот, на которого он равнялся, за которым бегал и даже помчался в Японию, соревновался с Кацуми, чтоб выиграть его внимание и… Пусть. Не нужен он уже Юрке. Плисецкий — звезда, добыл золото, и… Кольца, эти ублюдочные кольца. Нет уж, Юри, не видать тебе свадьбы. Витя обещал за золото жениться. А за серебро? Плисецкий чувствует некрасивое довольство внутри себя. Оно растет с каждой мыслью о Юри. Да, Юрка хоть одно дело хорошее сделал, спас Кацуки от самого большого разочарования в его жизни. Но снова и снова вспоминает как Виктор бросается к Юри и тискает его. Морщит лоб. Юри отработал свою программу великолепно. Просто Юрка был идеальнее, собраннее, выдал все, что мог. И поэтом внутри такая пустота. Пожалуй, он бы совсем не был бы против серебра и чтоб Кацуки сиял на первом месте. И, может, Юрке не так было бы горько сжимать в руке эту гребаную золотую монету на шнурке сейчас. И вроде бы все понятно — он ведь ради этого шел, старался, думал, настраивался, работал и работал. От усталости после тренировок не мог заснуть до рассвета, вертясь в постели от боли в натруженных ногах и спине.Но где же это гребаное чувство удовольствия? Где триумф? Где радость? А может золото поменяло абсолютно все: и теперь ему словно незачем и жить. Дергаться, кататься и тренироваться. Он устал делать что-то ради этого эфемерного «хочу быть лучшим». Он стал лучшим, но не обрел спокойствия, не чувствовал в себе ничего, даже маленького ощущения радости. Он сделал, что должен был сделать, что автоматом выплыло из бесконечных тренировок, под влиянием настойчивости Якова и Лилии. И ничего не осталось внутри. Сколько он стоял рядом с лавкой в раздевалке, на которой разлегся Юрий, трудно было понять. Он кашлянул, видимо, решив, что чем раньше Плисецкий его заметит, тем меньше матов полетит в его сторону. В полутьме тесной раздевалки, от единственной тусклой лампочки плясали блики на очках Юри. А глаза, казалось, были совершенно без белков, темнейшими, из-за расширенных зрачков. Он держал в руке, протянутой к Юре, маленький и хрупкий букетик сиреневых фиалок с желтыми центральными серединками. — Поздравляю, — словив охреневший взгляд медленно севшего на лавке Юрия, Кацуки настойчивее протянул букетик. — Пиздуй отсюда или я тебе вломлю, — предупредил Юрий, у которого не было ни сил, ни желания подбирать слова помягче. — Ты великолепно выступил. И Виктор тоже в восторге, как и я, — храбрый Юри, похоже, не внял разумному предупреждению. Плисецкий подскочил, схватил его за грудки, притягивая к себе, еще не зная как ему вломит, но вломит обязательно, потому что нехуй мешать ему вариться в собственном соку своих мыслей. Но Юри вдруг так откровенно перевел взгляд на его губы, что Юрке просто ничего не оставалось, как вломить парню по-другому. Сминая послушно приоткрывшиеся губы, Юрка вторгся своим наглым языком в его рот. Целовал напористо и даже злобно, выливая все в это действие. Кацуки обмяк, сильнее прижался к нему и стал отвечать на поцелуй с таким энтузиазмом и запалом, что даже когда Юрка уже задохнулся без воздуха и пытался отстраниться, теперь уже его рот и губы взяли в оборот. — Ты сдурел? — едва в состоянии дышать проговорил Юрий, когда ему удалось освободиться от этого поцелуя. Юри со смешком пошел к двери. — Мы идем праздновать. Идешь с нами? И оглянулся, сука, через плечо кинув такой взгляд, что Плисецкий даже если бы не имел ног — пополз бы. Посмотрел на букетик примятых фиалок в руке, как только и успела зараза передать ему их, прижал к груди и поспешил вслед за Юри. Кажется, все вернулось. И внутри, как и положено, адская смесь из гордости, выхваляния, самодовольства, триумфа и щепотка желания поцеловать Кацуки по нормальному. И не только поцеловать.