Семь слов

— С запахом мяты, — говорит она и словно в подтверждение втягивает носом воздух. Он лежит рядом, начиная потихоньку раздражаться. Поужинали, посмотрели отстойную романтическую комедию, утер эмоциональные слезы ласковым поцелуем — очень старался быть нежным и понимающим, хоть только с режиссера и сценаристов, обдолбанных нариков, и можно было поржать. Утащил в постель, преодолевая эти: «ой, я не была в ванной еще», «у меня трусы не для секса», и «лифан старый» — словно ему не все равно на ее белье, дай только добраться до тела. Слава богам, нарисовать в уме пару дерзких путан, сосущих как пылесосы, еще хватает и ума, и фантазии, ведь иначе с распластанным бревном в постели — можно только сопеть в подушку. Добился стонов на всю спальню, подумал, насколько громкость ее стонов связана с утренним завистливым взглядом одинокой соседки, живущей через стену. Потер спинку мочалкой, уложил в кровать, накрыл — спи, дорогая, наконец, но нет, она решила порассуждать о каких-то парфумах, чаях с запахом мяты и каком-то чертовом мыле ручной работы. Было бы еще ничего, если бы она не ожидала реакции, ответов и участия в разговоре. — Не закрывай глаза, когда со мной разговариваешь, — она пихает его в бок. Ага, «разговариваешь». — После секса я всегда спать хочу, — бурчит он, все еще надеясь на милосердие какой-нибудь богини сна, которая поразит ее своим коронным с ноги и погрузит в крепкий сон до утра. — Я куплю тебе гель для душа с запахом мяты, — обрывающим на корню все попытки протестовать тоном сообщает она. — Ты слишком агрессивный, тебе надо расслабляться. — «Колокола», — думает он поспешно, чтоб не взорваться и не показать, что значит быть агрессивным. — «Если я ее выставлю прямо сейчас из постели и из квартиры, по мне наутро будут звенеть колокола, потому что ее маман убьет меня тридцать тремя разными способами». А отец закопает бренные останки на заднем дворе. Потому что «для цветов нужны удобрения». С какого перепоя здоровый седовласый мужик садит цветочки, он даже не уточнял. Просто принял тот факт, что маман ее — мужик с яйцами в платье в цветочек, а батяня ее — женственная пародия на Сталлоне в передничке. Видимо, и его так воспитывают, в духе подавления всего мужского. — Сильнее закрой шторы, — требует она, перебивая мысли. — Эта щелка между ними меня раздражает. Он бы сказал, какая щелка его раздражает, но легче для нервов и мозга молча встать и поправить шторы, на секунду заглядывая в прореху между ними. Вид из окна захватывает. Трубы заводов дымят белым на фоне темного ночного неба. На улице снова звезды светят блекло и тускло, как ее глаза. Они оживляются, лишь когда он приносит подарки. Причем не все подарки ей по душе. Подарит он ей завтра гребаный парфюм с запахом мяты, даже если придется объехать все магазины города. А сегодня он хочет просто спать. — Завтра ужинаем у моих, ты помнишь? — спрашивает она, укладывая свою тяжеленную башку на его плечо. Все, теперь ему не уснуть. Спустя пять минут плечо будет онемевшим и деревянным, но попробуй только его забрать. Еще бы не помнить. С тех пор, как они стали жить вместе, он чувствует себя конем, на которого надели шоры, чтоб он не отвлекался ни на что постороннее и упорно и четко тянул этот экипаж, в который впрягся по собственной воле. Найдет ли он в себе силы всбрыкнуть и, оборвав упряжь, рвануть в сторону навстречу свободе? Трудно сказать. С каждой минутой рядом с ней в это все сложнее и сложнее поверить.