Тишина

Осаму лениво прослеживает, как огромные прозрачные капли стекают по внешней стороне оконного стекла. Он прислоняется горячим лбом к пластиковой раме в надежде хотя бы так охладиться. Жарко. Чертовски жарко и это нисколько не радует. Наверное, всё-таки не стоило тем днём прыгать в ближайшую реку. Во-первых, он давно понял, что так точно не умрёт: или течение уносит на берег, или мешает кто-то. Во-вторых, погода была именно такой, что простудиться труда не составляет.

К тому же, умирать пока что резко расхотелось.

И он не верит, что это простуда.

Телефон дребезжит, сообщая, что пора просыпаться, но в этом нет нужды, если не переодевался и не ложился вовсе. Дазай спускает ноги с подоконника и они безвольно болтаются вправо-влево, пока их владелец чешет затылок и тяжко вздыхает. — Что же ты за человек, Накахара, — усмехается, переводя взгляд на свой телефон, где на всякий случай хранится фотография, ведь рабочая привычка — сохранять все улики в целостности — никуда не денется. Символы, выведенные недавним вечером на песке, кривые, потому что рука владельца дрожала, и с этим ничего не поделаешь. Чуя не пытался объясняться, не отвечал на вопросы идущего по пятам Дазая, который честно сдерживал обещание и хотя бы не приближался, несмотря на то, что хотелось. Он человек тактильный, сложно сдерживаться от того, чтобы не поддерживать контакт. Он всегда находил в себе забавным, что он в знакомых ему компаниях или радуется, или серьёзничает, или печалится, а один, оставшись наедине с самим собой, предаётся самокопаниям. Сейчас, например, было бы неплохо задаться вопросом, почему он в целом решил настолько активно напирать на несчастного официанта, да и для чего ему в целом всё это нужно? Знакомая мелодия на стареньком телефоне-раскладушке (а зачем ему новый, если и так всё вполне устраивает?) задорно разносится по комнате, сбивая с воспоминаний. На всех стоят разные мелодии, так что Осаму вынужден поднять трубку, ведь Эдогава потом устроит ему допрос с пристрастием. — Алло? — мужчина лениво плетётся на кухню, чтобы хотя бы кофе выпить. — В каком смысле я отстранён?! Негодованию Дазая предела нет. Он потратил на это дело несколько недель своей и без того невесёлой жизни, да и саму жизнь свою, в конце концов, подставил. — А ничего, что работа идёт полным ходом и у меня впереди ещё минимум два судебных процесса?.. — он стучит ложкой по стенкам кружки, наблюдая, как кремового цвета пенка начинает кружиться. — В смысле там подозревают, что я предатель и ужасный продажный адвокат? Если вы сейчас меня отстраните, то это лишь подтвердит опасения клиентов. Не подумали, Рампо-сан? — Осаму усмехается, заслышав на том конце «трубки» недовольное ворчание коллеги. — Ладно. Я приеду и обсудим вопрос. Не нахожу своё отстранение целесообразным, но, при сохранении зарплаты, не вижу ничего плохого в возможности отсидеться до-ма! Несмотря на дружелюбный тон в конце диалога, он так озлобленно отбрасывает в сторону несчастный аппарат, что тот если только не свистит. Осаму пьёт кофе, совершенно без аппетита закусывая бутербродом неприятную горечь неправильно сваренного напитка. Чем-то напоминает разговор с Чуей, когда он чувствовал то же самое, но помимо злости было что-то ещё, какое-то непривычное чувство. Впервые он переодевается напротив зеркала и «со стороны» смотрит на тело, сплошь покрытое осточертевшими белыми бинтами. Они — очередное напоминание, это договор с самим собой. Управиться с приготовлениями к новому рабочему дню получается намного быстрее, чем обычно, потому что он донельзя раздражён. На улице неприятный промозглый ветер, моросит лёгкий дождь. Пожалуй, такая погода с Дазаем всегда солидарна. Осаму почти прыгает по лестнице, лишь бы быстрее спуститься в метро. Всё-таки, стоило переехать к Ацуши, когда тот предлагал. Сорок минут — это не так много, но всё же тревожит мысль, что сейчас он мог только начинать вставать с кровати, никуда не торопиться, потому что до работы несколько минут ходьбы. Накаджиме с этим явно повезло, пускай и грешно так отзываться о сироте, которому недвижимость досталась от погибших родителей. Работники метро уже прошли, чтобы убедиться, что никто из самых неудачливых пассажиров не застрянет в дверях, поэтому Осаму, впрыгнувший в «набитый» людьми вагон перед самым его отправлением, оказывается вынужден сам всё проверить и — что вообще не удивительно — не доглядел: пакет застревает между дверей. «Плюнув» на идею как можно быстрее его вытащить, мужчина начинает смотреть по сторонам. Куча людей, которых он не знает, да и вообще, наверное, впервые видит; знакомая макушка с «пшеничными» волосами, Наоми с Джуничиро... Дазай щурится, приглядываясь к сидящей девушке. — Наоми, когда я успел стать дядей?! — выкрикивает он, привлекая к себе внимание и вообще таким образом нарушая все возможные правила приличия. И как его ещё не уволили, такого дебошира? Но впоследствии становится интересно, как его не пришибла сама Наоми. Девушка как-то затушевалась, заинтересованный Кенджи, услышавший знакомый голос, показался из-за чьей-то широкой спины, Танидзаки-старший гневно сверкнул глазами. — Ох, Дазай-сан, какая неожиданная встреча... — Наоми начинает наглаживать руку брата, лежащую на её округлом животе. — Поговорим, когда выйдем, хорошо, дядя? Мне и так сложно, — девушка опускает голову к окну и устало улыбается. Усталость напускная — Осаму понимает это сразу, по закушенным губам. — Дети так быстро растут!.. И учатся! — обращается адвокат к женщине, с которой встречается взглядом после этого краткого диалога. Ещё две станции, толкотня, крики, и вот они вчетвером идут по улице в сторону здания суда. Осаму резко останавливается напротив Наоми, наклоняется, стучит по её животу и усмехается, расслышав приглушённое эхо. — Ну и мать! И зачем этот цирк? Наоми со счастливой улыбкой подпрыгивает и обхватывает шею напрягшегося от её действий брата: — Да я так уже месяц делаю! Зато место уступают, улыбаются! Приятно же. А братик мне помогает, — девушка вытягивает губки «уточкой», тыкая кончиком длинного пальца в рёбра Джуничиро. — Мы много на Ютубе сидим, там канал есть с «лайфхаками» глупыми, и я как-то решила проверить один дурацкий... Дазаю остаётся лишь вздыхать и, не дослушав, пожелать всего хорошего. Предстоит идти в свой корпус, чтобы разобраться с Рампо, Фукудзавой и их чёртовой идеей. Мужчине кажется, что эта она до невозможного проста, предсказуема и вообще — хрень полная. Диалоги с начальством — всегда нелюбимая часть работы. Вы сидите, рассматриваете разные варианты развития событий, успеваете прозвонить десятки людей, убеждаясь в наличии или отсутствии алиби. Но что ж, зря он усомнился в лучшем детективе отделения («континента», как обязательно поправил бы его сейчас Эдогава). Зато, что смешно, получил незапланированный отпуск. По уходу за больным близким. Одно не придумали как решить в отделе: доказательства в таком деле обязательно потребуют, а живых родственников у Дазая не осталось. Вопрос остался на рассмотрении, повторное собрание по делу было назначено на послезавтра.

***

Дазай толкает дверь самыми кончиками пальцев, прямо как волейбольный мяч. Именно так он всегда сравнивает, когда отталкивается пальцами легко, словно скачущий кузнечик. Чему-чему, а этому их учитель физкультуры научил каждого в классе. Жаль, это было давно, настолько, что как будто не правда. Скоро ему двадцать восемь, а там уже и пенсия близко. — Эх, молодость, — вздыхает устало, опускаясь на своё место, смотрит на другие столики, многие из которых заняты. Адвокат хмурится: с чего бы так много людей? Обычно все в этот час ещё работают. Думать приходится меньше, когда он узнаёт несколько человек, пришедших с суда. Вот везёт кому-то: и отдохнуть смогли, и добрая половина посетителей ест сейчас за счёт «победившей» стороны. С тихим приглушённым стуком перед ним опускается «меню». Осаму не успевает поднять взгляд, как журнальчик в плотном коричневом переплёте снова оказывается в красивых руках, а между пальцев в белых перчатках шуршат листочки блокнота. — Чуя... — задумчиво произносит мужчина и затихает, то ли не замечая, то ли игнорируя раздражённый взгляд, как бы говорящий, что официант, вообще-то, торопится. — Мы сможем поговорить, когда ты освободишься?.. — Дазай ударяет рукой по лбу. — Чёрт. Извини. Сложно вот так просто начать подбирать слова по-другому. Не обижайся, ладно? Взгляд Накахары ясно даёт понять, что ему плевать, он привык. Он скрещивает руки на груди, склоняя голову к плечу и окидывая сидящего перед ним мужчину снисходительным взглядом. — Так сможем? Выслушаешь меня? Чуя качает головой и демонстративно начинает поворачивать корпус. — Мне карри с рисом и чёрный чай, — тон его снова холодный и спокойный, не тот обеспокоенный, что был мгновения назад. Это далеко не первая попытка хоть что-то обсудить, а с происшествия во дворе прошло, кажется, две недели. Чуя удивлённо хлопает глазами. Почему-то, он ожидал намного больше от этого человека. Но какая разница? Это. Не. Его. Дело.

      Но почему так хочется, чтобы было именно его?

Чуе очень сложно принять наиглупейший, как он думает, факт: он хочет, чтобы Осаму продолжал бесить его своим вниманием, присутствием, взглядом, запахом. Бесить одним лишь своим существованием, желанием подольше слушать. В голову закрадывается мысль, что пора обсудить с личным психологом ещё пару моментов его характера и желания быть с кем-то рядом. Страх одиночества, возможно? Почему же он тогда гонит от себя всех, кто пытается помочь? За то время, что он является немым, то есть за четыре года, Чуя привык слушать. Он был, есть и является тем вспыльчивым парнем, но сейчас — куда сложнее. Что остаётся делать, когда в пылу ссоры хочется наорать в ответ, ругнуться хорошенько? Плакать? «По-бабски» бить посуду? А если бы он был по девочкам? Чуя усмехается, представляя себе эту картину. Ах да, как справляться с желанием покричать, если ты немой... Накахара слышал много вариантов от людей, с которыми познакомился на собраниях глухо-немых, которые редко, но проводятся. Например, он обычно сначала разбрасывает какие-нибудь вещи, а потом уходит. Когда остаётся один, начинает медленно успокаиваться и... Плакать. Разумеется, лишь при условии, что никто не увидит и не услышит. За время инвалидности, именно благодаря чёртовому дефекту парень понял: люди должны выражать эмоции и чувства, чтобы потом не перегореть. Звоночек оповещает о готовности блюда, Накахара кивает повару, вновь смотрящему на него как-то сочувственно, и, чтобы не задумываться об этом, берёт поднос. За четыре года Чуя понял, что самое отвратительное, чем могут одарить человека с каким-то заболеванием — жалость. Отвратительно чувствовать себя не таким, слабым, беспомощным. Он всего лишь немой, а такое чувство, что скоро люди, которые знают об этом, начнут ему место в общественном транспорте уступать. Ну не бред ли? Чуя ставит поднос перед Осаму, задумчиво рассматривающим что-то за окном, и тотчас отходит, ведь вот он — ещё один сентиментальный человек в его жизни. «Не обижайся, ладно?» — проносится эхом в голове. А он будет обижаться. Но не на Дазая. На себя.

***

— Всем спасибо за работу, вы хорошо постарались! Уже полдесятого вечера. С этой работой Накахара и не замечает, как быстро бежит время. Это к лучшему, ведь остаётся меньше времени на самокопания. Впрочем, на обучение его тоже становится меньше. Перед своим уходом Дазай тихо шепнул, что поговорить им всё-таки придётся. И Накахара уже был готов хорошенько ему врезать, если будет поджидать за углом кафе, но адвоката там, к сожалению счастью, не оказывается (и чёрт же побрал, что эта сфера, в которой, само собой, крутится Дазай, интересует Чую очень давно и получается, что Дазай ему становится ещё интереснее).

Но ждёт «сюрприз» куда хуже.

Накахара поправляет короткий ворот белой кофты, морщится от тяжести пакета и про себя, потому что иначе никак, ворчит на тяжёлую судьбу, ведь не просто же так им сказали собирать макулатуру? Коллеги-то помогли, принесли, но теперь приходится волочить всю эту бумагу в квартиру... Благо, идти недалеко! Его планы нарушает сильная рука, резко сжавшая плечо. И почему он ничего не услышал? Как не заметил двух подкравшихся сзади человек? — Давно не виделись, Чуя, — парень, его ровесник, с до боли знакомым голосом. Накахара начинает мелко дрожать, сбрасывает чужую ладонь со своего плеча, пятится, шаркая подошвами новеньких кед по пыльному асфальту. Голова вжата в плечи, ярко-голубые глаза устремлены вперёд, в хаотичной попытке уследить за всем, что происходит, чтобы оценить ситуацию и либо попытаться сбежать, либо... Нет, кого он обманывает, ему не выстоять против них. — Говорят, ты говорить теперь не можешь? Это хорошо. Ненавижу лишнюю болтовню, крики и истерики. Чуя сжимает руки в кулаки и скрипит зубами. Он не должен сплоховать в очередной раз, должен сделать так, чтобы этот отвратительный человек оставил его в покое раз и навсегда, чтобы не испортил жизнь кому-нибудь ещё. — Согласен, Чуя, — он идёт вперёд, то подходя вплотную, то замедляясь и даже словно останавливаясь. — Я уверен, что тогда просто сделал что-то не так. Ты ведь мой. Я уверен, что мой. Пойдём. Ты покажешь мне всего себя, и я докажу, что мы предназначены друг другу. Я уверен в этом. Он как был безумцем, так и остался. Чуя давно понял, что с такими людьми не только разговаривать, с ними вообще ничего общего иметь не нужно, если не хочешь получить головную боль, проблемы и что-нибудь серьёзное. Воспоминания проносятся перед глазами. Обычно такое показывают в манге, фильмах, книгах, когда персонаж умирает. Но Чуя не видит странного света, не слышит лишних звуков. Он, к сожалению, всё ещё здесь, ещё жив. Накахара упирается спиной в кого-то, о чём свидетельствует тепло, сдавленный вздох и лёгкое покачивание назад. Он оборачивается, с какой-то надеждой хочет смотреть на подвернувшегося человека, и хмурится. Может, это паранойя, но сейчас начинает казаться, что Дазай — часть спектакля. А его странно блестящие глаза пугают. — Молодые люди, вы чего тут забыли? Комендантский час, вообще-то, скоро. Детям пора сидеть дома и не выходить без родительского контроля, — он кладёт ладонь на плечо изумлённого Чуи и отодвигает его за себя. — Ну, чего стоим? Проваливайте. С лёгкостью посажу, ненадолго, правда, за попытку причинения вреда здоровью. А ещё здесь полицейский участок в тридцати секундах бега. Хотите проверить? Те парни цыкают и, ругнувшись, уходят. Чуя уверен на все сто процентов, что это не последняя их встреча. — Ты мне дважды должен, Чуя. Накахара ведёт бровью, пальцами показывая «два» и «рисуя» знак вопроса, мимикой тоже стараясь показать недоумение. — Ага, — Осаму странно смеётся. — Да брось. Я реально могу сделать так, что его посадят. Наверное. Если ты решишь мне помочь с этим. Он не кажется приятным человеком, а значит и незачем видеть его на улицах. Чуя кусает губы. Он-то знает, что есть за что и причина, если он не ошибается, ничуть не смешная. Накахара недовольно кивает, между двух зол выбрав меньшее. Его дело всё ещё является «висяком» в отделении, жизнь испорчена навсегда, а угрозы есть и по сей день. — Отлично! За это спасение я хочу, чтобы ты... Дай-ка подумать, — у Накахары дёргается глаз от того, как Осаму вдруг становится слишком серьёзным. А Дазаю немножко смешно, потому что он сразу придумал, чего хочет, и потому что он из тех, кто с трудом показывает серьёзность и обеспокоенность. Ведь куда проще скрыть переживания за шутками, и в его сфере это очень двоякая позиция. — Для начала, я хочу, чтобы ты поцеловал меня. Ну и, естественно, рассказал, чего между вами вообще произошло. Осаму ёжится, потому что в этом взгляде Чуи он не может прочитать ничего, кроме «А в морду не хочешь?». А он ведь не хочет, категорически! — Ну же, я жду, — мужчина самодовольно скрещивает руки на груди, приподнимая подбородок. Из-за их разницы в росте это, пожалуй, чересчур. Накахара со вздохом достаёт из портфеля на длинной лямке, перекинутого через плечо, крупный блокнот и ручку. Дазай цокает, уже представляя, что ждёт его дальше. Ну и думает, как сложно писать и читать в темноте: свет от мигающего фонаря на этой улице оставляет желать лучшего. Он работает неподалёку, так что, пожалуй, стоит позвонить коммунальщикам и попросить в ближайшее время решить вопрос. «Дохрена хочешь.» — гласит аккуратно выведенная записка. — Ах, как жаль, — тянет Дазай, напрочь игнорируя полный угрозы для жизни взгляд. — А помощь как адвоката... Маньяк! — так и разглашает видок Накахары его мысли, после чего он разворачивается и стремительно начинает бежать, хотя Осаму его и не пытается преследовать. Далеко не успевает, ведь попробуй побегай с таким тяжёлым пакетом. Бросать жалко. Именно так он будет оправдывать перед зеркалом за то, что испытывает обычную человеческую слабость в нехватке общения и ласки. Он оборачивается и просто ждёт, когда старший наконец ускорится и окажется напротив. Неприятное режущее чувство появляется на губах, когда Дазай касается их своими. Серьёзное психическое заболевание — гаптофобия — лечится с огромным трудом, так что поцелуй, нежный и короткий, буквально простое касание, не приносит ничего, кроме желания бежать в душ, спрятаться, даже несмотря на то, что он правда успел этого захотеть. Около минуты Накахара идёт, игнорируя попытки Дазая заговорить. Закрывает то глаза, то губы тыльной стороной ладони и шмыгает, подавляя побочки невозможности кричать — слёзы. Успокоившись, он останавливается. Дазай решает, что не стоит подходить ближе. Он не понимает, что именно не так, не знает, что может вызывать такую реакцию. Не знает, почему ему так чертовки мало и хочется больше. Он помнит, что его просили не трогать, и первого отказа вполне было достаточно, чтобы отмахнуться от собственного запроса, но нюанс был в том, что Накахара сам притянул его за воротник и чмокнул. Чуя что-то выцарапывает в блокноте и подаёт Дазаю, неуверенно переменившемуся. Едва ли можно быстро привыкнуть к тому, что человек, с которым пытаешься пообщаться, не имеет возможности разговаривать. «Он изнасиловал меня четыре года назад. Достаточно, чтобы засадить?» Осаму закусывает язык. Нехрен соваться так резко, если не знаешь всего. — Трясёшься сейчас из-за этого? Чуя имитирует перелистывание страниц, показывает пять пальцев. Дазай скользит взглядом по строчкам, пока листает, честно отсчитывая столько, сколько попросили. По всей видимости, первые страницы блокнота заполнены «базовыми» фразами, чтобы не писать одно и то же из раза в раз. «Гаптофобия — паническая боязнь прикосновений.» Чуя закрывает глаза. Осаму не отличается от других людей, тоже виновато кусает губы и смотрит с сочувствием. Вновь пальцы в белых перчатках показывают перелистывание, Дазай выполняет, находит первую страницу, которую Чуя ему сегодня показывал, и листает ещё раз. Там уже пустой лист, и ответом на удивлённый вздох становятся протянутые руки. Осаму возвращает блокнот владельцу, ждёт, пока по странице старательно скрипят. «Чего ты хочешь? В пределах разумного, чёртов извращенец.» Брови Дазая сведены к переносице, он напряжённо смотрит на довольно усмехающегося Чую. В голове мысли одна другой глупее. Может, у него просто синдром спасателя после событий прошлого? — Две недели. — Чего? — читает он во взгляде парня. Это не сложно: губы сжаты, нос сморщен, одна бровь приподнята, а вторая — нахмурена. — Я хочу, чтобы ты дал мне побыть две недели рядом с тобой.