Тишина

Накахара вытягивает вверх руку со сложенной козырьком ладонью. Примеривается и более менее ровно ведёт до себя. Высоковато. — Разница чуть больше десяти сантиметров, мог бы просто спросить. Чуя жестами достаёт что-то из кармана джинсовых бридж, подносит к уху и немного шевелит губами. Дазай быстро догадывается и протягивает телефон. Новый чёрный аппарат с сенсорным экраном и замудрённой блокировкой. Вот на неё-то парень и попытался зарычать, гневно тыкая указательным пальцем в надпись, выделенную красным. — Ах, точно. Вводи: ноль, четыре, два, девять. Накахара хмурится и старательно рассматривает всё, находящееся на главном экране, чтобы отыскать «заметки». Ну, не любит он писать, что уж тут поделаешь. — «Откуда ты знаешь мой рост?», — читает Дазай с хитрой улыбочкой. — На днях зашёл в твою комнату и увидел тебя. Ты ещё милее, когда спишь! Вот тогда мне и стало интересно… «Опустим подробности, пока я не заставил тебя сосчитать зубы.» Осаму смеётся, почёсывая затылок, пока Накахара буравит взглядом уже его тело, теперь тоже оголённое сверху. Чую это «открытие» действительно задело. Почему он такой «везучий»? Трижды его кто-то записывал в свои соулмейты и два раза из них — парни. Чем заслужил такую гейскую судьбу? Где и в чём так нагрешил в прошлой жизни, что сейчас страдает? Ладно хоть Дазай не лезет сразу языком в рот, в отличие от... С такими не особо счастливыми мыслями, суть которых сводилась к его неудачливости, он и не заметил, как пришёл в свою комнату, отодвинул дверцу шкафа и встал напротив открывшегося зеркала. У Чуи всё получается как-то автоматически, без стараний, но Осаму как приклеенный следит за изящными движениями, словно отточенными годами. Накахара неловко зажимается, буквально чувствуя на себе этот изучающий взгляд. Неудобно и неприятно. Осаму глубоко вдыхает и выдыхает, чтобы успокоить быстро забившееся сердце. Внешность и замашки Накахары больше подошли бы дорогому хосту, нежели парню, больному гаптофобией. Или это у Дазая крыша едет? Но он просто не верит в то, что мужчины могут быть такими мужественными и утончёнными одновременно. Чуя выпрямляется, тяжело выдыхает с прикрытыми глазами и жестами подзывает к себе, после чего нервно сжимает кожу там, где на плече. Он поставил телефон на видео, чтобы заснять, как их рисунки выглядят со стороны, правда ли можно верить Дазаю или тот просто пытается заиметь право быть ближе. Осаму бросает рубашку, которую, разумеется, не оставил на балконе, на стул и встаёт рядом. Через зеркало наблюдает за Чуей, который смотрит всё так же сосредоточенно, словно хочет прожечь дыру не только в мужчине, но и в полу, куда потом устремился взгляд. Дазай терпеливо ждёт, когда парень соберётся с духом и встанет напротив. Чуя сжимает ладони в кулаки, выравнивает руки вдоль тела и быстро встаёт. Горячее дыхание чувствуется на шее, как бы Накахара ни пытался вывернуться. Дазай перемает руки так же, как и там, на балконе, словно собирается обнять. Они ждут несколько секунд, крутятся на месте, как пингвины, чтобы на видео всё точно было видно, после чего Осаму убирает руки и Чуя, морщась, уже встаёт рядом, прижимаясь рука к руке. Жмурится, стараясь успокоиться, потом так же резко открывает глаза. Рисунки спереди видно и через зеркало, видео тут ни к чему. Одна из линий у него начинается в ямке подвздошной кости, идёт с изгибом вверх, через весь живот, и пропадает на боку. Зато появляется на той же высоте продолжением у Дазая, тянется через весь торс и грудь к плечу, а потом уже на спину. Чуя резко опускается, ставит всё на паузу, берёт телефон и начинает отматывать, чтобы убедиться. Этого просто быть не могло. Осаму, повернув голову, смотрит с какой-то не поддельной иронией. — Интересно вышло, не находишь? — Чуя отходит, хлопая округлившимися глазами, и потирает руку от плеча до локтя. Почему ему кажется, что Дазай сейчас заплачет? Вот же невезучий, видимо, человек. Накахара склоняется, извиняясь. От Дазая слышится подобие смешка, он делает шаг назад. — Ты чего это? Приходится выпрямляться, открывать заметки и как можно быстрее писать, а потом поддерживать руку, чтобы не так сильно дрожала. «Извините за то, что я Ваш соулмейт», — гласит записка. Чуе кажется, что у Дазая темнеют глаза. Он неотрывно смотрит, поджимая губы, и словно ждёт чего-то ещё. Но чего? Что опять не так? — Если я ещё раз увижу от тебя что-то подобное… — наконец подаёт он голос, но чуть останавливается, задумавшись, а потом продолжает, чуть мягче, — запеленаю в простынь, включу самую ужасную мелодраму, посажу тебя себе на колени и всё время просмотра буду обнимать и старательно вытирать твои слёзы. Понял? Чуя медленно кивает и наклоняется, чтобы поднять брошенную футболку, пока печатает: «Жаловаться пойду!» — Ничего страшного, — Дазай ведёт плечом и поворачивается к двери, — уж я-то придумаю, как всё это объяснить и провернуть в свою пользу, не сомневайся. Это моя работа. И уходит, оставляя в гнетущей тишине, наедине с мыслями. Чуя сжимает кулаки. Родители были правы — к хорошему привыкаешь очень быстро. И вот, за несколько жалких дней он привык к шуму, рассказам, жалобам, редким попыткам «вынести мозг». Привык готовить не только для себя одного, приносить к телевизору две чашки. Но прежде всего привык к Дазаю. Накахара достаёт из шкафа футболку и переминает чуть колючую ткань между пальцев. Душ. Ему нужен душ, чтобы смыть отвратительное ощущение после прикосновения, словно сейчас по нему ползёт какое-то омерзительное насекомое, перебирая по нежной коже своими гадкими маленькими лапками. Вода настолько горячая, что кожу беспощадно жжёт, она быстро краснеет, начинает зудеть, а зеркала и стенки душевой кабины покрываются испариной. Мутным взглядом Чуя следит за расходящимся по комнате облаком пара. Своим появлением в жизни, присутствием рядом, вклиниванием в личное пространство и всем, из-за чего к нему можно привязаться всем своим существом, Дазай пробуждает то, что Чуя пытался схоронить глубоко в себе, забыть, как страшный сон. Воспоминания. Воспоминания, въевшиеся под корку, занимающие множество пространства, обволакивающие разум, напоминающие о себе трясучкой, зудом по всему телу, под ногтями, которыми несколько лет назад он царапал чужую кожу в попытках освободиться из цепкой хватки. Чуя проводит мокрой ладонью по зеркалу, наплевав, что потом останутся разводы, что он будет ругать себя за это и натирать гладкую поверхность до блеска и омерзительного скрипа. Накахара смотрит на своё левое плечо, где как напоминание и издёвка красуются тонкие линии. Цветок. Какой-то идиотский цветок с длинными листьями соединяет сейчас их с Дазаем. Мотоджиро всегда говорил, что эти линии — плавник или хвост какой-то там рыбёшки с его плеча. Ещё говорил, что Чуя просто ростом не вышел, поэтому ровно не сходится. А вот с Осаму сейчас всё подошло идеально, даже на цыпочки вставать не пришлось. Почему Чуя не встретил Дазая до того, как Кандзии изнасиловал его, просто не выдержав френдзоны? Где было всё его везение? Накахара до боли и кровоподтёков трёт плечо жёсткой стороной щётки. Он помнит, как после всего случившегося лежал в отделении психологической помощи и как с остервенением царапал эти линии, желая от них избавиться раз и навсегда. Верил, что это поможет забыть, что это всё изменит и вернёт назад. Теперь остались лишь воспоминания и небольшой отвратительный шрам от собственных ногтей. — Чуя! — отрывает от размышлений и самоувечий до боли знакомый голос, но сейчас почему-то не узнаваемый. Накахара поворачивает голову и видит — удивительно, не правда ли? — Осаму под дверцами душевой кабины. Чего это с ним? Спросить, к сожалению, не получится. — Ты как умудрился полку уронить, гном-переросток?! Я, вообще-то, испугался за тебя! Чуя опускает взгляд на множество цветных бутылочек с шампунями, мылами, мазями, кремами. Переводит взгляд на полку, держащуюся на одном шурупе. А вот с другой стороны её всё ещё держит он, настолько крепко, что кожа местами побелела. — Да это же кипяток! — орёт ошпарившийся Осаму, спешит переключить воду на прохладную, кажущуюся Чуе ледяной, и пустить её по шлангу, а не сверху. Чуя не сопротивляется и слушается, когда мужчина командует, как и куда ему поворачиваться. Он настолько погружен в воспоминания о «дружбе» с человеком, который стал его ночным кошмаром, что не замечает ни того, как начинает поскальзываться, ни поддержавшей и быстро исчезнувшей руки. — Ребёнок, — фырчит Осаму и спешит накинуть на Чую большое полотенце. Психолог в прошлый раз сказал, что его пугают любые прикосновения, но, если через прочную ткань, он может потерпеть. Осаму хватает парня за плечи и ведёт его в спальню. Подталкивает Чую, всё ещё находящегося в прострации, на кровать. — Мажь, пока я сам за это не взялся, — бросает один из кремов, кажется, предназначенных для ожогов. У Накахары часто такой лежал в аптечке, пока он не привык к высоким температурам. — Хорошо, что хоть сильные ожоги не образовались. Дурень. Дазай сдёргивает полотенце и осматривает всё ещё красную от того жара кожу на наличие травм — вдруг пропустил сначала. У Чуи красивое подтянутое тело, прекрасные синие глаза и необычные рыжие волосы. Не от мира сего? Встревоженный взгляд вскользь проходится по паху к ногам, которые тоже могли пострадать. Осаму наклоняется, чтобы взглянуть на стопы. В любой другой ситуации было бы проще — взял в руку и поднёс к лицу. Здесь нужно быть аккуратнее, он и так опасно близко находится, сидя между ног всё ещё ничего не осознающего юноши. Дазай наблюдает, как Накахара медленно, словно робот, растирает белый крем по коже. В голову сами по себе приходят не самые лучшие ассоциации. — Чуя. Тот вздрагивает, наткнувшись на хитрый взгляд и ухмылку. — Даже не прикрылся, бесстыдник, — буквально мурчит Осаму и накрывает Чую всё тем же полотенцем. — Приводи себя в порядок и приходи ужинать, красавчик.

***

Вечером того же дня Дазай тихо заходит всё в ту же комнату, где снова работает телевизор. Он, как обычно, молча наблюдает за Чуей, мирно что-то поедающим. Больно осознавать, что ты рядом с человеком, который предназначен тебе чёртовой судьбой, но даже помочь ему не можешь, не то что коснуться. Дазай в задумчивости опирается головой о дверной косяк.

— Неужели ему никак нельзя помочь? — Конкретно ему — можно. Просто нужно, чтобы он доверился и сам захотел помощи от Вас. — Но это будет ужасно сложно, долго... — Вы ему друг или просто проходимец, решивший поиграть в героя и напроситься на благотворительность и признания? — Друг, — Дазай тяжело вздохнул. — Тогда знайте, дорогой друг, что Чуя все эти три года лечился. Со мной, к примеру, может спокойно пообщаться, коснуться. — Серьёзно? И что, даже панических атак нет?       Врач грустно улыбнулся. — Есть, к сожалению. Но он молодец. Я уже говорил: Чуя не хочет, чтобы гаптофобия стала ему клеймом. — Помню. Он даже не трясётся рядом с Вами? — Если нервничает или если соприкосновение долгое. Доверять доверяет, но воспоминания у него всё ещё яркие. Он может терпеть чужие прикосновения, если готов к ним. — И что мне делать? — Ждать, терпеть, помогать. Можете немного принаглеть, но не нарушайте его личное пространство слишком сильно. Он парень боевой — вмажет же.       Осаму рассмеялся в ответ. — Только, главное, не переборщите.

Дазай фокусирует взгляд на Чуе после того, как тот кинул ему в лоб шоколадный шарик для завтрака. — Чего-то хочешь? Накахара пожимает плечами и вновь садится, обхватывая руками колени. Вытягивает пальцы, чтобы коснуться стоп. Совсем ребёнок. Или ангел. Прекрасный осквернённый ангел.

Дазай обернулся перед тем, как шагнуть за порог. — Знаете... Чуя говорил, что это была попытка изнасилования...       Врач хмурится, кивает. — Почему тогда всё настолько плохо?       Мелвилл трёт лоб, тяжело вздохнув. — Потому что это было изнасилование, а не его жалкая попытка. Чуя сам себя убедил в том, что настолько далеко не зашло. Подобное не забывается, Дазай. И это всегда тяжело. Я работаю над тем, чтобы он принял всё, как есть, а не убегал от этого.

— Если плохие воспоминания так сильны... Может, ему просто нужно больше новых?

Осаму делает несколько шагов вперёд и останавливается, переминаясь с ноги на ногу. — Я сяду рядом, Чуя? Накахара поднимает взгляд и смотрит в чужие глаза. Красивые, тёмные. Сейчас из-за тени не различить зрачок от всего остального, но он уверен, что эти глаза живые. А ему недавно сказали, что его глаза можно сравнить со льдом: мёртвым, холодным, отталкивающим. Чуя неопределённо показывает куда-то в сторону. — Нет. Совсем рядом, Чуя. Я подожду, если нужно, пока ты... приготовишься? Накахара напрягся. Это Дазай понимает уже по сжавшимся на стопах рукам. Прекрасным рукам, спрятанным и сейчас под перчатками. Дазай стоит и ждёт. Минуту, две, десять, двадцать. Смотрит словно сквозь Чую и думает. Что он может сделать? Не бессмысленно ли всё это? Нужно ли Чуе его присутствие или лучше уйти сейчас, не заводить всё слишком далеко, пока они не сблизились окончательно и легко справятся в этом мире друг без друга? Плечи Накахары опускаются, он сутулится, отворачивает голову к окну. Дазай думает, что его сердце сейчас остановится, когда Чуя подзывает его движениями дрожащей руки. Он подползает на коленях, медленно, тихо. Заносит руки и аккуратно обхватывает Чую, даже почти не касается. Накахара морщится, царапает ладони небольшими ногтями, поджимает пальцы на ногах, тяжело дышит. — Мне прекратить? — слова даются тяжело, отходить не хочется, но Чуя всё-таки важнее собственных «хотелок». Чуя медленно кивает, а потом быстро начинает мотать головой из стороны в сторону. Какой же идиотский болезненный мазохизм. Накахара горячо выдыхает в чужое плечо, легко касается кончиком пальца нежной щеки, а потом всё-таки подталкивает. Дазай нехотя слушается и отползает, но совсем недалеко. — Скажи, Чуя, ты когда-нибудь говорил сам с собой, окружённый тишиной в пустой квартире? — решает поинтересоваться Осаму, запрокидывая голову, чтобы положить её затылком на диван, но смотреть всё равно старается на рыжую макушку. Чуть трясущийся Накахара медленно кивает, как-то надломано улыбается, когда поворачивается. — Знаешь... — останавливается, подбирая слова, — я никогда не слышал твоего голоса и не знаю, услышу ли его когда-нибудь. Но я думаю, что даже эта самая тишина не знает твоего голоса лучше, чем я. Просто... Иногда ты смотришь, а я как будто вижу, о чём говоришь. Хотел бы Чуя рассмеяться над глупостью этой фразы, но почему-то ему совсем не смешно. Даже грустно как-то. Дазай... придурок. Но пока что вполне неплохой, пускай и резкий. Чуя раскачивается, чтобы сесть на корточки и сразу подняться. Он в темноте ориентируется так же свободно, как в обычное время. Перебирает несколько шкафов, разбрасывает некоторые вещи, что вообще на него не похоже. Особенно если вспомнить, что он занимает небольшой шкаф в гостиной, в квартире Дазая, который выделил ему здесь столько, сколько смог. — Диск? Старомодно как-то, — теперь очередь Дазая подниматься, искать взглядом видик, с помощью которого он и узнает, чего же там Чуя хочет показать. — «Молодость», серьёзно? Я старше, но даже у меня такой ерунды нет. Чуя старательно имитирует кашель в кулак и показательно морщится, скрывая слабую улыбку. На диске оказывается несколько фотографий, соединённых в слайд-шоу под популярную несколько лет назад песню, и видео, идущие один за другим, как фильм-автобиография. Дазай честно старается рассмотреть всё, но всякий раз взгляд цепляется за Чую — счастливого, улыбающегося. Мужчина чувствует, как сердце начинает болезненно щемить, когда появляется Мотоджиро. Он узнаёт его по тому, как брюнет с видео тянется целовать Чую в щёки, каждый раз всё ближе к губам, как закидывает руку через плечо и тянет к себе, даже если парень явно не это планировал. Косится на Накахару, но тот смотрит отстранённо, кусает изнутри губы и щёки. Осаму крепко сжимает пальцами собственные руки, когда становится понятно, что они были слишком близки. Настолько, что на следующем видео целовались, сидя рядом. Чуя явно был счастлив тогда. У этого идиота Чуя был весь рядом, здоровый, довольный, открытый. И Мотоджиро всё так проебал. — Иди сюда, — шепчет Дазай, протягивая руки, когда экран темнеет — материалы закончились. Чуя разворачивается и делает шаг вперёд. Осаму снова обнимает, легко, невесомо, даже почти не касается. А вот Накахара ненадолго льнёт к его груди, закрытой тёплой плотной кофтой. — Больно, Чуя. Мы каждый день будем делать друг другу больно. Я — неаккуратными словами и действиями, ты — молчанием в ответ и всей этой печалью во взгляде. Накахара упирается, намереваясь выбраться из этого подобия объятий и посмотреть в чужие глаза. Зачем он это сейчас говорит? Наконец понял столь очевидную вещь? — Но мы ведь мазохисты, не так ли? Чуя начинает мотать головой, старательно, но аккуратно дёргаясь. — Почему же ты тогда позволяешь нам это? Рука в карман, телефон на ладони. «Хочу.»