Тишина

Идёт второй час ночи, а Дазай всё ещё сидит на полу под телевизором и прокручивает одни и те же записи, намеренно пропуская те, где есть этот отвратительный, по его мнению, человек. Как Чуя ещё не избавился от всего этого? Действительно — память? Память о чём, хотел бы он спросить, о боли? О том, насколько всё хорошо было? Вот с ним? — Ты и правда такой мазохист, Чуя, — шепчет он, закусывая большой палец в задумчивости и нервно усмехается, — Прямо как и я. Он ставит свой диск, нажимает на «плэй». Пятилетняя девчонка Юки бежит от входной двери к оператору — своей маме. Осаму кладёт подбородок на тощие колени и грустно улыбается экрану, больно бьющему яркими картинками по слезящимся глазам. Накахара обнаруживает его в ванной в пятом часу утра. В крови. Ровные неглубокие порезы поверх старых, каких-то отвратительных, уже использованные грязные бинты и чистые, лежащие сейчас на полке. — Ох... Я... Я не ожидал тебя увидеть здесь. Ты чего так рано? — Осаму улыбается с прикрытыми глазами и тихим хихиканием, так и выдающим крайнюю нервозность. Чуя решает, что не удостоит его ответом — много чести. Облокачивается об угол, скрещивая руки на груди, терпеливо выжидает. Действительно, не ему же «вставать» через час, чтобы успеть собраться и уйти на работу. Чуе сегодня вообще везёт — ко второй паре пойдёт. Дазай думает о том, какой он милый. Даже потрёпанный, сонливый, с мешками под глазами — прекрасный. От созерцания рыжеволосого произведения искусства Дазая отвлекают равномерные и громкие щелчки пальцев перед глазами. Накахара вновь кивает на всё происходящее. — Старая привычка? — пытается Дазай выкрутиться от ответа. — Не заостряй на этом внимание, пожалуйста. Тебе нельзя... Волноваться. За меня — особенно. И, о боже, он даже фыркает от раздражения так, словно воспитан королём. Это в Дазае говорит втюрившийся полудурок или недостаток крови, кислорода и головная боль? Чуя отходит, позволяя свободно выдохнуть. Неужели правда отвязался? Вот так просто? Да такими темпами всё как по маслу пойдёт! Но Чуя тоже не лыком шит: принёс обрывок блокнота, на котором ровно и аккуратно выведены условия, что если он Дазая за этим ещё хоть раз застанет — точно найдёт управу. «Или из дома выгоню» — дописывает он на запотевшем зеркале. Кивает, подтверждая, что именно так и хотел, а потом уходит спать, нарочно громко мыча и расправляясь со свежим шуршащим одеялом. Осаму смеётся, представляя взгляды соседей, когда его будут выгонять из его же квартиры. Накахара по привычке сворачивается клубком, насколько может, хватается пальцами за соседнюю подушку и зажимает наволочку. Смотрит прямо перед собой, нервно кусает губы. Психотерапевт говорил, что он справится. Стоит только захотеть, и он сможет привыкнуть к чужим прикосновениям, смириться с оставшимся лёгким покалыванием, а со временем избавиться от него совсем. А он боится. До дрожи в коленях боится каждого, кто говорит, что хочет быть рядом, чтобы помочь. Они говорят много и красиво, но обычно ничего не делают. Дазай ничего не говорит, а делает слишком много. Чуя шевелит губами в попытке сказать «раздражает», но, как обычно, ничего не получается. Прошло столько времени, а он всё ещё не привык к тому, что не может произнести ничего, кроме нескольких тихих звуков. Лишний. Неправильный. Инвалид. Пособие по инвалидности, конечно, помогает финансово, но это как-то... неприятно. Накахара ёжится из-за мелкой дрожи, быстро прошедшейся по всему телу. Он помнит, как было сложно. Чуя тогда очнулся в светлой палате под капельницей. Рядом была нежно-кремового цвета тумбочка с закрашенными выдавленными чёрточками, оставленными, видимо, прошлым пациентом, и потом, когда было скучно и страшно, он считал их. Семьдесят три. Немыслимо долгий срок, если это был счёт проведённых здесь дней. На тумбе — красивая ваза с пахучими белыми цветами. Этот запах заполнял всю палату, успокаивал, делал на душе как-то тепло. — Какое счастье, что вы уже очнулись. Помните, кто вы? А что произошло? А он не помнил, к счастью, наверное, ни единого фрагмента. Лишь жёсткие прикосновения к коже, о чём свидетельствовали синяки, обрывки громких ругательств и квартиру Кадзии. Воспоминания, хоть и частично, вернулись через несколько дней. И лучше бы он никогда не вспоминал этого. Речь бы не вернулась, он бы всё так же боялся чужих касаний, потому что подсознание не обмануть так просто, но переносил бы всё легче. Может, даже что-то получилось бы с этим дураком Осаму, который так старательно сейчас прибирается в ванной комнате, тихо что-то говорит. Чуя правда хочет теперь помочь тоже, придумать что-то, чтобы Дазай перестал делать себе плохо. Ему, значит, нельзя, а этому — можно? Глупость. Парень закрывает глаза — уснуть уже не получится, так хоть подремлет всласть, даст глазам отдохнуть и будет слушать, чем занимается Дазай. Кто бы мог подумать, что за несколько лет жизнь может измениться столь кардинально — из активного и шумного он стал замкнутым и тихим. Проводит вечера дома в компании еды, телевизора, книг. Удивительно, как ещё не разжирел, с его-то активностью. Последние почти два месяца помогает работа, а до этого — что? Он ведь только в универ иногда катался, а потом и вовсе был вынужден переводиться на заочное, в связи со своим состоянием. Кровать с другой стороны прогибается под весом завалившегося на неё Дазая. Он лёг с самого края, чтобы точно не потревожить, но Накахара всё равно придвинулся ближе к своему концу кровати. — У меня есть ещё пятнадцать минут, — сквозь зевоту произносит мужчина, выключая телефон. «Выспаться» за такой временной промежуток и ходить целый день с таким лицом, будто все выходные честно проспал — его непризнанный людьми талант. Чуя ждёт несколько долгих минут, вслушивается в успокоившееся дыхание. «Быстро вырубился», — проносится в его голове. Теперь не получится даже просто подремать, но оно и не так важно — в гробу, как говорится, все выспимся. Накахара спускает ноги на холодный пол, улыбается этой приятной прохладе, что проходится вверх по ногам, достигает поясницы и заставляет поёжиться. Как... хорошо. Давно такого не было. У него, откровенно говоря, хорошего настроения вообще давно не было. С Дазаем почему-то легче, словно теплее. Кажется, что так должно было быть всегда, если бы не страх. Это отвратительное животное чувство, что нарастает в груди, вынуждает сжаться, накрыться чем-нибудь, чтобы спрятаться. Чуя давно понял, что страх сильнее человека. Хорошее настроение никуда, на удивление, не исчезает, но мрачная тень по лицу всё равно проскальзывает. Чуя думает, что Дазай пока что не приносит ничего плохого и даже те его прикосновения не такие страшные, так что можно и побаловать его немного. Дазаю остаётся десять минут на сон — чертовски мало, чтобы суметь приготовить что-то действительно хорошее. Чуя сжимает руки в кулаки, проскальзывает мимо тихо сопящего мужчины, заодно прихватывает его телефон, чтобы выключить будильник. Осаму не обязательно вставать так рано, если завтрак уже будет готов, правда? Теша себя этой мыслью, он дёргает дверцу холодильника. Твою мать, мышь повесилась. Можно ли приготовить что-то нормальное из пары яиц и брошенного миллионы лет назад мяса из морозилки? Хотя едва ли этот кусок вообще похож на курицу или говядину. Приходится рискнуть и нюхать. Осаму, довольный, словно обожравшийся и наглаженный ласковой рукой кот, нажимает подушечками пальцев на кнопки клавиатуры. На него удивлённо косят глаза коллеги, но молчат — обычно отчёты это не так уж весело, чтобы сидеть с такой улыбочкой. Но Дазай знает, что если ты впервые за долгое время утром действительно сыт и счастлив, то жизнь сразу становится чуточку лучше. Чуя готовил для него! Накахара не знает, что Осаму любит крабов. Дазай никогда не узнает, что у рыжего просто не было особого выбора с продуктами. Как бы то ни было, но просыпаться не от звонка будильника, а из-за приятного аромата и бросаемых в голову бисквитных шариков — волшебно. Шарики, конечно, были лишними, но Чуя не готов толкать чужую тушку, ведь ему все эти касания даются с величайшим трудом. Иногда Дазай хочет поставить Чуе памятник за терпеливость к его навязчивой персоне. — Рампо-сан! — орёт Осаму через весь кабинет «пять на пять». — Чего тебе, Дазай-сан? — поддерживает крик Рампо и его улыбку едва видно из-за пачки печенья. — Что-то случилось? — кричит улыбающийся Ацуши, который вообще сидит посередине. — Я вам не мешаю? — Нет, мелкий! — продолжает гнуть Дазай, ещё и подставляя руки ко рту, словно говорит в рупор. — Я хотел спросить, можем ли мы разбираться с делами, к которым можем быть причастны со стороны пострадавшего?! — Ох-хо, Дазай-сан! — Рампо закидывает ноги на крепкий стол, заваленный едой и, конечно же, важными документами, которые ни в коем случае нельзя испачкать. — Можем да с пристрастием! Главное — уговорить! — Шумные идиоты! — совсем не по игре, а очень даже по-настоящему начинает кричать Доппо. — Чёрт, — рыбкой Дазай ныряет под стол. — Так чего там за дело, Дазай? Куникида поправляет все бумаги на своём рабочем столе, чтобы они тоже лежали идеально и думает о том, с какими же интересными ужасными людьми он работает. Дазай думает о том, какой же этот прокурор зануда — помешал этим перекрикиваниям. Фукудзава сам не пришёл и не стал ругать? Не пришёл, не стал. Значит, Доппо лишь зря поднял ненужную шумиху. И затылок у Дазая теперь болит совсем неприятно. — А, ты про то, о котором я тут начал... говорить! — Осаму опирается о стол локтями, укладывает голову на ладони. — Хочу написать заявление о причинении тяжкого физического и морального вреда здоровью. Рот Накаджимы приоткрывается от какого-то глупого, думает Дазай, удивления. Рампо в углу присвистывает, хватает первый попавшийся пустой бланк. — Если ты хочешь браться за это вот так, то дело пахнет чем-то интересным и серьёзным, мне не терпится узнать подробности. Какой вред был причинён, имя пострадавших, имя виновного. Оно вообще известно? Эдогава цепляет на себя очки, поправляет их, скучающе зевает. — Кто жертва? — тоже присоединяется Куникида, передвигая чашку с горячим кофе чуть дальше. Осаму переводит взгляд на окно, не потому, что хочет полюбоваться видом, а чтобы не видеть реакции. Нужно было вообще заняться всем этим сразу, теперь его вряд ли допустят стать адвокатом Чуи — якобы не сможет действовать хладнокровно. Значит, придётся искать сторонних людей, которые не будут числиться в суде заинтересованными и против которых никто из защитников виновного не сможет выступить со словами «Так они вместе работают! Разумеется, всё просчитали и подтасовали!» — Мой соулмейт. Он не видит вытянувшиеся в удивлении лица, но чётко слышит, как Ацуши давится чаем из любимого отядзукэ. Осаму почти сразу подаёт все заявления и предоставляет всю информацию, что знает. Самым сложным, наверное, теперь будет убедить Чую в том, что так действительно необходимо сделать для его же безопасности. Какой-то собственник внутри кричит, бьёт в грудную клетку: «пусти меня, тряпка! Накахаре нужна защита и плечо куда крепче твоего!» И, наверное, он даже готов стать этим самым плечом. Плевать, что сейчас он похож на персонажа дешёвой любовной драмы, где главный герой сразу влюбляется в прекрасную даму и в первый же день знакомства готов играть свадьбу, рожать детей и срывать звёзды с неба. Просто у Дазая есть чувство, что он обязан быть рядом. Возможно, это просто глупая наивность родственности душами. — Жестоко, — шепчет легко ранимый Ацуши. — Ты про моё заявление? — сжимает кулаки, готовый вставить что-то резкое. — Про то, как этот Кадзии поступил. Отвратительно. Я бы тоже так сделал, Дазай-сан! Рассчитывайте на нас всех. Осаму не любит чувствовать себя «размазнёй», не терпит романтики и ненавидит испытывать какие-нибудь чувства и эмоции. Как же Чуя его меняет. Раскрывает, заставляет поверить, словно у Дазая правда есть душа, словно он тоже достоин чего-то хорошего. Раньше он просто ушёл бы. Отвернулся, проигнорировал чужую проблему, пока не получил хороший гонорар, но даже тогда не стал бы привязываться, ведь жизнь научила, что личный интерес может больно ударить. Но сейчас ему кажется, что так делать нельзя. Молчание и игнорирование хуже любого преступления. — Бездействие против преступления — тоже преступление, — напоминает себе Осаму ту простую истину, что однажды ещё в старших классах услышал от преподавателя обществознания и истории. Он решает изменить хоть что-то в себе, чтобы быть достойным хотя бы помогать Чуе, быть рядом с ним и уже не так важно — физически или духовно. Учёные говорят, что главное в отношениях — тактильность. И Дазай, наверное, готов терпеть так долго, сколько будет нужно. Да, он будет давать себе слабину. Да, будет ползать на коленях и молить хоть о мимолётном прикосновении, которое сможет подарить нежность, даст понять, что не зря он старается и изгаляется, словно потёртый провод. Да, он обязан так просить, чтобы Чуя понял, принял, привык. Чтобы осознал, что хорошо от чужих касаний тоже может быть, что не каждое приносит боль и дрожь. Накахара не всегда будет хотеть его трогать совсем-совсем сам, но, как и в те разы, он будет к этому готовиться, дарить недолгую ласку и опять просить отойти. Едва звенит колокольчик, переливаясь нежными высокими звуками. Снова раздаются приветствия, мельтешат официанты — кто-то несёт горячий суп на подносе, кто-то бежит с пустым, чтобы прибрать только что освободившийся столик. — Чуя! — подзывает он замеченного парня, который, скривившись, стоит возле двери в подсобку. — Что за кипиш здесь? Решили устроить выставку? Я заранее скупаю тебя, пошли отсюда. Накахара фыркает на двигавшегося в сторону Осаму. И положение его не смешное и шутки глупые. Он приподнимает руку, указывает на вывеску «С днём рождения, Джон!» — Ну и ну. Мори лишь бы заработать. — А ты чего хотел? — так и читает он по насмешливо изогнутым бровям, и растянутым в наигранной улыбке губам. Накахара мнётся на месте и Осаму успевает испугаться, что встал слишком близко. Сосредотачивает резервы истощённого сегодняшним рабочим днём организма, «включает» глазомер. Нет, всё нормально и уж точно больше полуметра — приходится говорить громче, чтобы Чуя не щурился, указывая на уши — «не слышу». Накахара щёлкает пальцами возле лица, привлекая к нему внимание, кивает куда-то в сторону. Там развернувшийся словно на чей-то зов Осаму видит девушек. — Флиртовали? — усмехается он, проскользнув по трём фигурам взглядом. Симпатичные, но отчего-то — и чего же? — совершенно не интересуют. «От меня ты чего-либо ещё долго не дождешься, морда похотливая, так что валяй, гуляй, разрешаю», — чиркает Чуя в маленьком рабочем блокноте. — Чуя, как не стыдно! — театрально взмахивает руками. — Я верен, как волк или лебедь! Взгляд у Накахары какой-то недоверчивый, но мимолётно проскальзывает что-то, похожее на облегчение. Он правда волновался по этому поводу? Мужская или просто человеческая солидарность? — Напомни-ка свой возраст. Чуя показывает двадцать три. Да точно не мог он быть девственником даже до того случая. Такой красивый и без женского внимания? Едва ли Дазай поверит. — У тебя были девушки? — губы непроизвольно расплываются в красноречивой улыбке. Накахара пытается щёлкнуть языком, самодовольно отмахивается — «ещё и спрашиваешь!». Осаму давно не видел, чтобы кто-то настолько горделиво вздёргивал подбородок. — Кобелёнок. Ну ничего, посмотрим, как ты попытаешься гулять ходить по сторонам, когда в рабочее состояние тебя вернём, — с хохотом отскакивает от угрожающе близко пролетевшей ручки. — Да ладно, тебе понравится, я позабочусь о тебе, — непроизвольно облизывает губы, вдруг ставшие сухими, всем естеством ощущает, что если бы не гаптофобия, он остался бы сегодня с синяком. Ну или без члена — чтоб точно больше не рыпался и не шутил так. Осаму терпеливо сидит в подсобке, ухитряется вздремнуть там, даже немного поработать над очередным делом, выискивая информацию, пока что только из источников по типу газет, журналов, статей. Впереди работа с публичной личностью. — Эх, Дазай-сан, не узнаю я тебя, — Джуничиро бессовестно толкает какой-то ящик, чтобы тот упал с «ребра», и садится сверху. — Что ты имеешь в виду, отпрыск ведьм? — он беззлобно фыркает. — Совсем заходить к нам перестал, — сетует Танидзаки, даже подпирает подбородок кулаком и качает головой из стороны в сторону. — Оно и лучше. Меньше его видеть приходится. Счастье же! — Мичизу шмыгает носом, сломанным, видимо, в очередной раз. — Насколько далеко заходят ваши любовные игрища, что второй нечистый вечно переломан? Однажды один из этих троих рыжих точно сломает ему что-нибудь и, как издёвку, принесёт «рыжие» фрукты в палату отделения травматологии. Апельсины, мандарины. Цитрусовое что-то, чтоб наверняка. — Со скейта упал, — буквально сплёвывает Тачихара. — Завидуй молча, — фыркает Танидзаки, поддерживая. — А, то есть вы наконец-то признаёте ваши муточки? — играет бровями что-то неясное и очень «коварное». — Нет! — синхронно заявляют ярко покрасневшие юноши. Трижды «ха». Дазай победно выходит в общий зал, садится за барную стойку, по ту сторону которой скучающе пристроился Накахара. Дазай рассматривает сидящего напротив Чую уже в сотый, кажется, раз, но ему это точно ни за что не наскучит. — Знаешь, — хотел начать издалека, а вновь собирается говорить прямо, вот что за человек, — издалека ты похож на девчонку. Накахара чувствует, как вздрагивает его резко сощуренный глаз, поджимает губы и выжидающе смотрит — «поясни». Осаму глубоко вдыхает, выдаёт сплошной тирадой всё, что давно думает: — У тебя вьющиеся необычные огненно-рыжие волосы, чистые голубые глаза, словно дурацкое небо, на которое я ненавижу смотреть из-за его яркости. Но я люблю смотреть в твои глаза, потому что считаю этот цвет невероятным. Я часто зависаю, когда смотрю на тебя. Чуя, кажется, даже не дышит, а моргает так часто, что на Дазая вот-вот подует. — Ты был бы прекрасен, словно девушка, но ты именно по-мужски красив. Дазай поднимается, опираясь о столешницу ладонью. Смотрит он в другую сторону, трусливо опасаясь встретиться глазами. — Ты мне нравишься. Очень, чёрт тебя возьми за твоё существование, нравишься. И я надеюсь, что однажды ты ответишь мне. Осаму быстро уходит, так резко обрывает разговор, что Чуе остаётся только хлопать ртом, словно он — рыба, беспощадно брошенная на песчаный берег. Что тут ответишь? Он ведь даже не понял, о чём именно речь: просто сможет говорить или скажет, что чувства взаимны? Почему ты никогда ничего не объясняешь, Дазай? Чуя хотел бы окрикнуть, что-то ответить, но не может произнести что-либо, не может написать, потому что, идиот, забыл про блокнот, а для написания на телефоне нужно больше времени, дабы хоть отойти в подсобку, потому что при гостях нельзя, и, как минимум, нужны не трясущиеся пальцы. Спустя двадцать минут, когда смена наконец заканчивается, Накахара выходит на улицу и находит Дазая возле такси. Он стоит к парню спиной, сунув руки в карманы своих чёрных брюк, смотрит на тёмное звёздное небо. Страшно представить, что Осаму ждал его здесь всё это время. Остаётся только надеяться, что такси он вызвал недавно, а не сразу, как покинул кафе, иначе есть риск никогда не расплатиться за ожидание. — Ничего пока что не говори по этому поводу, — произносит он без задней мысли, совершенно не задумываясь. — Опустим это. Не стоит. Поехали домой. Открывает пассажирскую для Чуи, следит за тем, как он усаживается, пристёгивается, отрешённо глядя в окно, и сам садится на переднее сиденье, чтобы не мешать, быть подальше и не напрягать. И так уже много сказал за сегодня.