Тишина

Танидзаки ходит от одной скамейки до другой, мечется, словно ужаленный пёс. Опасается, что за ним проследит сестра, но хочет наконец остаться ею незамеченным, ужасно боится, но жаждет этой встречи. О том, что Мичизу всё-таки пришёл, сперва докладывает не какое-нибудь приветствие, как при личных встречах обычно принято, а громогласное ругательство — перепутал, бедный, входы в парк и теперь вынужден слоняться в поисках правильного, чтобы добраться до Джуничиро, хотя и видит его прекрасно. Танидзаки улыбается, наблюдая за этими тщетными потугами, но и помогать не спешит вообще — посмеяться хочется. Он отворачивается, чтобы только слышать Тачихару и представлять, что он там делает, ведь так получается куда забавнее. Надолго, правда, его не хватает — парк слишком прекрасен, чтобы заниматься только наблюдениями за парнем, которого и без того видишь каждый день, так что Джуничиро, впервые за долгое время выбравшийся куда-то без своей любвеобильной сестры, вдыхает полной грудью, прикрывая глаза, и с улыбкой пытается рассмотреть всё. — Ты чего, завис, что ли? — Тачихара улыбается чуть-чуть криво, что нисколько, по мнению второго рыжего, его не портит. Из-за этого разве что пластырь на носу сдвигается. Танидзаки всё с той же улыбкой человека, который наконец освободился от тяжкой проблемы, проводит от морщинки между бровей парня вниз большим пальцем, приглаживая пластырь. — Надо новый уже взять, чего же ты так? — Ага, как же. Какой? — Уточки. — Чего? — Мичизу удивлённо хлопает глазами, скрещивает руки на груди, всем видом давая понять, что «встаёт в штыки». — Сколько мне лет, а? Напомнить, если забыл? — Чего? — переспрашивает Джуничиро, ненадолго ушедший в глубины сознания. — Я не о тебе, идиот. Вон, утки плавают. Танидзаки легко берёт парня за щёки, из-за чего его губы сплющиваются в бантик. Ну или утку. — Фуфти, — просит Мичизу, лишь изображая попытки выбраться из не слишком крепкой хватки. — Теперь я просто обязан купить тебе детские пластыри. С уточками, машинками и принцессами. С ними буду на работу клеить, чтобы все девчонки могли догадаться: «этот красавчик уже кому-то другому принадлежит, иначе не выглядел бы так по-дурацки», — выдаёт он за раз и быстро прижимается к чужим губам своими. Отклоняется, с упоением рассматривая смятение на чужом лице, и со смехом наблюдает, как Мичизу начинает растирать лицо ладонями и поспешно отходить. Джуничиро догоняет его за несколько шагов, обнимает со спины, тычется носом в затылок. Тачихара чуть вздрагивает, не успевший ещё привыкнуть к подобному. Ещё бы — до этого парня он как-то особо не интересовался... чем-то таким. — Ты опоздал. Танидзаки констатирует это слишком серьёзно, его голос звучит насмешливо и злобно. Мичизу охает, пытается вырваться, заподозрив неладное, но его держат всё крепче, а дыхание на шею сзади становится всё горячее и ближе, пока губы наконец не смыкаются на коже. Джуничиро совсем легко поддевает за «загривок» зубами, словно хочет укусить, но лишь зажимает между губ. Хватка крепкая, так что вырваться совсем не получается, а бить — жалко. — Ты жесток, — фыркает Мичизу, трёт укушенное место и старается игнорировать собственные горящие от смущения щёки. Проще делать вид, словно всё обыденно, чем нарваться на дополнительные комментарии. — Ты заставил меня ждать, — Джуничиро просто пожимает плечами в ответ. Признаться, Танидзаки больше был бы рад таким прогулкам, если бы Тачихара не оборачивался каждые несколько шагов, словно ищет кого-то или, наоборот, убегает. — Всё нормально? — наконец не выдерживает парень, решив узнать всё сейчас же. — Достал дёргаться. Нервный тик? — М-м-м... — Мичизу явно хочет выкрутиться, но после «ай!», когда Джуничиро сжал его ладонь крепче, чем стоило, даже немного до хруста, отвечает: — Боюсь я. — Кого? — Да Дазая этого... Вдруг следит, падаль. Танидзаки останавливается, внимательно смотрит в чужие глаза. Он со вздохом думает, что у Мичизу, очевидно, паранойя. — С чего бы Дазай-сану следить за нами? У него своих дел полно, да и с немым этим... Ну как его?.. — Чуей, — с кивком подсказывает Тачихара. Тысячу раз — «чёрт». Разговоры об этих двоих — о Дазае особенно — заходят чаще, чем о том, куда пойти в следующий раз и «почему мы всё ещё прячемся, словно серые мыши?» Непонятно только, начинает ли кто-то из этих тихушников ревновать к такому волнению о другом человеке? — Постоянно доканывает. Достал. Шёл бы кого другого мучал, так нет же! Убил бы гада, если б только!.. Гневную тираду прерывает лишь сильный толчок. — Прибереги запал на что-нибудь более интересное, чем помощь убиения тому, у кого это даже самостоятельно не выходит, — произносит Танидзаки то, о чём знают все и о чём шутить обычно не принято. Он и сам знает, что переборщил, но проще мысленно извиниться, чем сейчас останавливаться на рассуждения, ещё и снова не о них самих. Рот Тачихары как открывается, так и захлопывается. Джуничиро, улыбнувшись совсем не невинно, немного расстёгивает новенькую рубашку и спешит уйти, чтобы до тугодума Мичизу всё точно дошло, а он под раздачу не попал. Нет, он славный, умный, буйный — такой, какой нужен, чтобы растолкать заскучавшего Танидзаки-старшего. Но вот в делах любовных совсем новичок. Тачихара кашляет в кулак, надеясь, что Джуничиро не успел заметить, как у него ещё больше поалели щёки и уши. Нашёлся, блин, «ведомый» ангелок на его буйную голову. Откровенно говоря, вообще не понятно, кто кого завалит первым.

***

Чуя дышит настолько хрипло и шумно, насколько только может позволить его немота. Он чувствует неприятный пот, из-за которого потом будет ощущать себя липким, боль в пояснице из-за не совсем удобных поз, лёгкую судорогу затёкшей ноги. Сгибает её в колене чуть по-другому, чтобы было легче. Дазай слишком близко, его слишком много. И он неудобный, какой-то костлявый. Осаму легко толкается, тихо скулит. Пересиливает сам себя, слабо трясёт Чую за плечо и спрашивает, всё ли хорошо. Рыжий накрывает лоб ладонью, несколько раз судорожно кивает, прогибается, выдыхает, когда становится чуть легче, кивает головой влево, прося двинуться туда. Дазай, как обычно, слушается. Накахара шипит, скребёт ногтями деревянный край кровати. Под конец Дазай оседает на пол. — Да что б я ещё хоть раз согласился тащить грёбаную мебель по чёртовой лестнице! Почему мы на грузчиков поскупились? Люди ведь не просто так работают, им тоже деньги брать где-то нужно, а где их брать, если все так же сами будут? Боги... Кровать оказалась слишком большой, чтобы влезть с ней в лифт, а разбирать на отдельные запчасти было лень. Вызывать грузчиков, когда важно отказались от них в магазине — тоже не очень хотелось, стыдно уже. Чуя — не гимнаст. Было невообразимо сложно выгибаться так, чтобы обогнуть кровать между ею и холодной стеной, чтобы подтащить сверху, пока Дазай толкает ещё с прошлого пролёта. — Ещё раз, — охрипшим от усердия голосом произносит Дазай, — ты откажешься от услуг всех этих носильщиков заранее — я точно что-нибудь с тобой сделаю, мелочь. Чуя замирает, щурится. Срабатывает эффект бабочки — от лёгкого касания кровать падает чётко на Осаму. Тот, кажется, давно так не орал. «Сколько я уже у тебя живу, как нахлебник?» Чуя знает что всё-таки перегибает, потому что Дазай и правда полностью оставил за собой плату за квартиру, уговорил, что на следующий месяц за интернет, свет и воду тоже отвечает он. Именно Осаму сказал, что Накахаре пора бы купить новую кровать, а не ютиться на узком диване, и оплатил её тоже сам. Чуя долго отнекивался, утверждая, что диван его более чем устраивает, но препираться долго не получилось. После того, как Осаму решил показать чудеса своей спортивности и прыгнул на несчастную мебель. Именно это он использовал последним аргументом того, что эту покупку оплачивал он, хотя Чуя и скрипел зубами от неловкости и злости вместе. Адвокат объяснял это ещё и тем, что парню, вообще-то, на учёбу деньги нужны, а он «что-то не слышал, чтобы официанты много зарабатывали. Или ты, Чуя, по ночам лунатишь в дорогую куртизанку?» Как же хотелось тогда прописать этому идиоту кулаком в глаз. — Ты чего встал? — Дазай, чуть не наткнувшийся на Чую при входе на кухню, отскакивает к стене в коридоре, чтобы не коснуться. — А. Понял. Ну... Недели три? Я не считал. По одному лишь взгляду понятно, что Чуя о чём-то серьёзно задумался. — Всё нормально? Накахара кивает, двигая губами и носом с одной стороны в другую, смешно морщась при этом: «Удивлён, как ещё не пришиб тебя, засранца. Как долго я смог бы прятать труп и жить здесь даром?». Осаму никогда не мог понять, почему же парень так к нему относится. К чему такая ненависть, к тому же явно напускная? Если бы действительно не выносил — съехал бы давно, и никакие отговорки «соулмейты!» не сработали бы. Так ведь он и обнимать пару раз первым пытался, и предлагает рядом сидеть, когда вечером фильмы смотрят. Правда, на расстоянии до локтя, но это уже вполне очевидный прогресс. — Надо сходить к этому дедуле на досуге, — брюнет потирает подбородок пальцами в задумчивости. Чуя откровенно ничего не понимает и бесится с того, что очередную его записку так нагло игнорируют. — Ах да! — Осаму резко оборачивается, указывает на Чую пальцем. — У тебя, моё дорогое солнышко, полчаса на сборы. Хватит? А ещё бесит именно это — Дазай никогда ни о чём не предупреждает заранее. Всё делает в последнюю минуту и словно приучает Чую к тому же. И он достал называть солнышком, апельсином, шкетом, мелким. Скрещенные руки, выдвинутую вперёд правую ногу и приподнятую бровь Дазай читает как «И на кой чёрт мне это сдалось?» И он, в принципе, прекрасно Чую понимает. — Поверь: даже если ты не станешь краситься и пойдёшь прямо так — всё равно будешь ослепителен. Как же хорошо, что из-за совсем небольшого количества вещей Чуе под горячую руку попадается только «веник» — принесённый романтиком-Дазаем букет каких-то непонятных цветов с клумбы соседнего дома. Накахаре эта огромная махина совсем не нравится. Поступая на юриста, он ожидал, что придёт в это Главное Здание суда хоть несколько раз, но не так скоро. Не всякому выпускнику удаётся взлететь так высоко, чтобы его пустили сюда. «Интересно, сколько Дазай платит всем этим людям, чтобы терпели его наглую рожу?» — всё, что мучает его первое время. Дазай подаёт голос тихо, вкрадчиво, словно боится спугнуть: — Мы с тобой говорили по этому поводу, Чуя. Ты обязан дать показания сам. Никто меня слушать не будет, ты ведь вменяем. Да и сам понимать должен, как это всё работает. Официально я тебе никто, чтобы представлять твои интересы. Накахаре правда страшно. Уж он-то знает, на что способен Кадзии, если разозлить его. Вдруг служащие правопорядка не успеют или разболтают кому, и он придёт трясти отказ от заявления? Проблемы будут не только у самого Чуи, который свыкся со своей позицией жертвы, но и у Дазая... Чёрт возьми, какой же сопливой размазнёй он стал. Накахара хотел бы спросить, с каких пор дазаевская «шарашкина контора» перебралась сюда, но — увы. Остаётся только тихо шагать следом, часто останавливаться, огибать людей почти за несколько метров. Он выглядит, наверное, самым странным из всех, кто сейчас находятся в здании. Хотя, нет. У одного из кабинетов стоит женщина, утверждающая, что её сосед подкидывает ей через окно призраков. Почему она объясняет это кому-то здесь, а не пишет заявление в самом обыкновенном отделении полиции, он даже знать не хочет. С другой стороны, он так от людей шарахается, словно тоже видит что-то потустороннее и жутко этого боится. Накахара старается смотреть, по возможности, в пол, высчитывает, что расстояние между ними с Дазаем — шага четыре, то есть около двух метров. Надо же, почти его зона комфорта. Может, прозвучит странно или глупо, но иногда он их чувствует. Это ощущается как поле, за которое неприятно переступать, начинаешь чувствовать себя лишним и мешающим, а по другому человеку сразу становится заметно, что он напрягается и ему неприятно. Зона комфорта Чуи — метра три, чуть больше, возможно. С Дазаем это расстояние меньше, а на территории квартиры оно минимально — сантиметров хотя бы тридцать. Комната, в которую приводит Осаму, до невозможности тёмная, отчего становится неуютно, страх приходит в абсолют. С противоположной стороны стола — парень со светлыми волосами и ассиметричной стрижкой. Странно, но, в принципе, неплохо. Ему идёт. — Это тот, о ком вы говорили, Дазай-сан? — парень улыбается, здоровается, поклонившись. — Я Накаджима Ацуши! Буду рад помочь вам. Накахаре кажется, что сейчас он станет не только немым, потому что слепота с глухотой прибавятся — слишком «светлым» кажется этот парень на фоне комнаты, цели этого сборища и места, где они находятся. Безмятежный, улыбчивый. Чуе даже самую малость завидно. — Дазай-сан, — шепчет юноша, переступая с пяток на носки. — А как мы узнаем подробности, если, ну?.. Осаму около минуты смотрит на вздрогнувшего соулмейта. Всё было бы долго и сложно, но Накахаре с ним, пожалуй, повезло. — Я достал документы у лечащего врача. Там почти всё, что нам нужно. Прости, Чуя, это всё придётся читать и обсуждать. Накахара круглыми от испуга глазами смотрит на увесистую папку, шлёпнувшуюся на стол. Лишь бы заявление не передумал написать, с него станется. — Присаживайтесь, пожалуйста. Ацуши хмурится, перебирая листы. Дазай всегда отличался хитростью, так сейчас взял, да и притащил «врачебную тайну» с таким лицом, словно просто за водой сходил. — Дазай-сан, а отпечатки как взять? Чуя поник окончательно. Мало того, что теперь его личное больничное дело видит уже третий человек, так ещё и вопросы сейчас пойдут, догадки, подозрения... Ах да, они ведь почти всё уже знают. — Чуя, — Накахара чуть приподнимает голову, переводит взгляд на Осаму, легко улыбающегося. — Если тебе будет проще, то это могу сделать я. Интересно, сильно ли дёрнулся глаз, если взгляд Дазая моментально потускнел? — Всегда делаем, на всякий случай. Бесит, что просто нет выбора. Накаджима встаёт, освобождая сенсею место, начинает задавать вопросы, строя их так, чтобы Чуя, трясущимися руками снимающий перчатки, мог отвечать кивками или короткими написанными ответами. Дазай выдыхает на кончики своих пальцев, чтобы они не были такими холодными, легко касается ладони Накахары, чтобы тот повернул её тыльной стороной вниз и положил на его руку. Кисть чуть щекочет кожу, чёрная краска немного растекается. Осаму поднимается, обходит со спины и наклоняется, едва касаясь макушки грудью. — Сейчас на лист пальцы прижимать буду, чтобы чётче было. Ацуши останавливается, с неподдельной жалостью смотрит на царапающего колени Чую. Ладно хоть свободная рука пока что чистая. — Готов? Чуя криво усмехается, быстро кивает. Дазай давит осторожно, но кое-какую силу прикладывает. Отпечатки получаются аккуратными, даже красивыми. Чуя выдыхает с облегчением, когда Осаму отходит от него, на ходу разбираясь с кистями. — До разбирательств надо будет наблюдать за вами. На всякий случай, вдруг кто-нибудь видел Вас идущим сюда. Накахара морщится, заранее представляя, как это будет проблемно — знать, что за тобой следят, пытаться утешить себя мыслью, что это совсем ненадолго. — У меня идея! — Дазай подаёт Чуе влажную салфетку, советует протереть сейчас, а потом забежать в уборную и смыть оставшееся. — Так вот. Меня ведь отстраняют по уходу за кем-то там, уже не помню. Сейчас всё тут доделаю и всё, готов к труду и обороне. Ацуши задумчиво сминает губы пальцами. Чуе кажется, что он слышит размышления в духе «Ну в принципе...» Наконец, подняв указательный палец, мелкий — окрестил его Накахара — произносит: — Как обычно, Дазай-сан, отличная идея. Постараемся с Чуей-саном уложиться тут в те же сроки, что и вы, и всё устроим! Спрячем вас обоих от глаз недобрых. Это правда хорошая идея! — Льстец, — а сам улыбается, как полоумный. Накахара нервно тычет своего сожителя локтем в бок, напоминая о своём здесь присутствии. Удумал, смертный, игнорировать. — Ещё что-нибудь осталось? — Осаму нарочно накрывает лоб Чуи несколькими документами, вынуждая его шикнуть. — Вообще, да, но можем в другой раз этим заняться. На лице Накаджимы — несколько глупая улыбка и он вообще, кажется, чувствует себя здесь совсем не нужным. Он — лишь посредник между будущим адвокатом Накахары, который возвращается в город через пару дней. — Пожалуй, да. Одна принцесса ручки испачкала. Спасибо, Ацуши-кун! Накахара, наверное, побежал бы следом, разбрасываясь гневом и проклятиями, если бы не трясся так сильно. И Дазай, наверное, это понял. Чуя бежит к первой попавшейся на глаза раковине, закатывает рукава выше локтей, хватается за мыло. Моет руки один, два... пять раз вышло сейчас. Он знает, что Дазай там, за дверью, терпеливо ждёт его. Возможно, подпирает спиной, потому что по-другому этой дылде стоять неудобно. Чуя вытирает руки и лицо бумажными салфетками, приводит себя в порядок и мельком смотрится в зеркало — видит явно потрёпанного парня. И что же такого Осаму в нём нашёл? Это сейчас можно сказать, что привязался, но поначалу-то интерес явно мог быть вызван только внешностью и, может быть, дефектом. Накахара толкает дверь, упираясь в неё обеими руками, едва улыбается, когда становится легче — Дазай реально стоял под дверью. Хочется верить, что держал её, не пуская никого другого, и это подтверждает наличие рядом ещё нескольких человек, сжимающих губы и смотрящих только на виновника небольшой очереди. — Ну что, Чуя? Домой? Иногда Накахара думает, что, будь у него голос, Осаму бы сбежал быстро, просто не вынес бы всех тех слов, что так и вертятся на языке, но явно не будут озвучены. Даже если повезёт и он снова сможет говорить... А что тогда, собственно, будет? Как минимум, он забудет половину из того, что хотел наговорить, потому что всё это начнёт казаться мелочью и глупостью, будут куда более важные слова. Дазай о чём-то без умолку трещит, Чуя слушает в пол уха, продолжает думать. Он никогда не представлял, какой станет его жизнь с возвращением в привычное русло, если такое чудо вдруг произойдёт. С чего бы, спрашивается, сейчас задумался? — Эй ты, глухарь. Тебе там точно диагнозы не попутали? Чуя молит богов о достаточно простом подарке — глазах-лазерах. Взять и — па-а-ау! — испепелить. — Давай, говорю, врача твоего навестим. Жалуется мне, что ты от рук отбился и приходить перестал. Телефон оказывается ближе всего, — в кармане чёрных джинсов, — так что именно в нём красуется «В другой раз, о'кей? Мне немного нехорошо». Осаму пожимает плечами, одаривая уши парня своим недовольным причитанием, но слушается, что не удивительно, беспрекословно. Он в любом случае изначально и не имел в виду сегодняшний день, к Мелвиллу нужно записываться заранее, даже будучи постоянным его пациентом.

***

В комнате — темнота, в наушниках — GRANRODEO, а в голове — хаос, прерываемый редкой беспокойной мыслью. «Дазаю дают отпуск по уходу за мной, несчастным немым. Его станет ещё больше. Двадцать четыре часа мук и неизвестно, сколько дней будут такими». Из беспокойного подобия нирваны вырывает въевшийся голос: — Я зайду? Вдох, выдох, хлопок ладонью где-то дальше от себя. Чуя надеется, что Дазай приставать не станет, что он любил иногда делать, чтобы потом долго извиняться, крутиться, словно прижатый за кончик хвоста змей. — А обнять можно? Накахара морщится, закрывает глаза и старается выровнять дыхание. Каждый чёртов день напоминает пытку. Он в очередной раз убеждает себя: Дазай больно не сделает. Он хороший, он старается ради меня. Самому себе не верить — грешно, но никто не говорил, что Чуя свят. — Спасибо. Дазай всякий раз благодарит, трепетно касается шеи или плеч. Чуя чувствует себя нежным, хрустальным и, наверное, важным. Осаму счастливо улыбается, словно ребёнок с новой игрушкой. На деле, так и есть, но эта «игрушка» живая и даже чересчур ранимая. — Надеюсь, ты готов к тому, что будет дальше. Чуя напрягается. Вопрос словно с подтекстом, каким-нибудь подвохом. А зная Дазая с его шутками — пиши пропало. — Если ты не выложишься на полную, я сам с Мотоджиро разберусь. Альфач-переросток. Осаму осторожно ухватывает за плечи, отклоняется, чтобы было удобнее смотреть в глаза. Чуя даже сейчас словно хочет убежать. Глупый наивный Дазай. Неужели правда подумал, что всё уже хорошо, так быстро? — Доброй ночи, — дует на чёлку и улыбается, когда та подлетает. Накахара, стоит двери за Осаму закрыться, обхватывает колени руками и падает боком на кровать. Минута, пять, тридцать. Дазай обычно немного слоняется по дому, наливает себе стакан воды и только потом идёт спать. Чую трясёт. Безжалостно. Сильно. Больно. Он ждёт ещё с минуту, сбрасывает со стоп сбугорившееся одеяло и прямо-таки бежит в ванную. Вода тёплая, но близка к горячей, самая жёсткая губка и лучший гель для душа. Трёт кожу до покраснения, словно хочет остаться без неё совсем, шипит от боли. Дазай опять был близко, они дышали рядом. Почти как в те дни, когда были эти подобия поцелуев. Накахара снова вымывает с мылом даже рот. Каждый грёбаный раз, когда Осаму или кто-то другой его касается, хочется забежать, сбросить с себя всё и содрать грязную отвратительную кожу. Он грязный, опороченный, словно девица с трассы. Все видят. Это висит на нём огромными чёрными пятнами, которые улыбаются и смеются. Чуя верит, что, на самом деле, их все видят. Нет, он не болен. Это все они не обращают внимания на грязь на нём, купившись на это невинное порочное лицо. Интересно, напомнит ли хоть кто-то, какой раз он с такой надеждой поворачивается к бритве на полке? Ему чертовски сильно нравится мысль о том, что Дазай его трогает. Что однажды он выздоровеет, обнимет как следует, правильно, притянет к себе за воротник резко и нетерпеливо, и глубоко поцелует. Сам.