Тишина

— Ты уверен? — Дазай щурится. — Да. Накахара сжимает ладони в кулаки и морщится. — И ты не боишься? Осаму складывает руки перед грудью. — Уже ни капли. — Но ты ведь не хотел... Он тянет руку вверх, к потолку. — Ради тебя я готов!.. Осаму заканчивает попытки в театр одного актёра, когда получает по голове длинным воздушным шариком, в простонародье — сосиской. — Вот что ты, Чуя, за человек такой? — ворчит мужчина, демонстративно потирая затылок. Накахара кладёт на губы указательный и средний пальцы, чуть отворачивается, открывая рот и выталкивая язык, и имитирует тошноту. — Ой, ну подумаешь, мысли твои озвучил. Но ведь правда же? Чуя переворачивается на бок, вытягивает руку и снова пытается достать хотя бы этим «шариком». — Признаться ты не хочешь, но знаю наперёд: ты любишь меня очень, и веришь — счастье ждё-о-от! — тянет Дазай, старательно демонстрируя все свои вокальные данные. Накахара вкладывает все старания в изображение такой физиономии, словно ему пихнули лимон и заставили проглотить даже цедру. — Вставай, принцесса, нас ждёт добрый Доктор Айболит. Он, конечно, ветеринар, но такому котику, как ты, — самое то. Чуя отворачивается, просто не зная, как правильно реагировать. С одной стороны, его только что уподобили животному, с другой — это должно было быть мило. Вышло, как обычно, не очень. — Соскребай свою охрененную задницу с кровати, нас реально ждут. Парень мычит в ответ, поворачивается на живот и весь буквально вжимается в кровать. — И руки больше не царапай, — нараспев произносит Дазай. Ему всё-таки нравится вся эта «полюбовная ересь», как сказал бы раньше. Чуя слишком замечательный, чтобы обижаться на него даже за такой скотский, временами, характер. К примеру, на днях Дазай предложил помочь донести тяжеленные пакеты с продуктами, на что Чуя ответил презрительным прищуром, аккуратным факом и гордым отходом в противоположную сторону. Яблоки, укатившиеся в разные стороны после фееричного падения, поднимать было особенно сложно. Ещё сложнее — сдержать смех при взгляде на Накахару, ведущего себя так, словно делает величайшее одолжение, позволив ему помочь. Кому как ни Осаму стать тем самым человеком, который зацепится за каждую деталь, даже ту, что сначала может показаться пустяковой? Он мог понять одежду, скрывающую всё тело Накахары, словно он космонавт, которому нужны герметизация и стерильность, но руки, постоянно находящиеся в рукавах, напрягали. Хватило всего пары дней наблюдений, чтобы заметить царапины, оставленные ногтями. Возможно, Чую подобное напрягает, но, как считает Дазай, от излишней осторожности не умирают. Слишком часто, во всяком случае. А Накахара просто старается не думать о происходящем. Ну да, он по-идиотски вверился непонятному мужчине, которого видел только на работе. Ну, подумаешь, без лишних раздумий переехал в его квартиру. Ну обещал две недели, а находится тут чуть меньше месяца. С кем не бывает, не так ли? Парень идёт с закрытыми глазами, стараясь ориентироваться на звуки и запах. Видимо, Осаму опять пожарил омлет и, если Чуя не ошибается, местами он немного пригорел. «Знал, что твои руки растут из задницы?» — наскоро пишет он в блокноте, заранее лежащем на кухонном столе. Интересно, что именно здесь они беседуют чаще всего. Чуе легче, потому что он сидит напротив, но при этом они не соприкасаются даже пальцами ног, качая под столом конечностями, а Дазаю, видимо, без разницы, где они находятся, если вместе. — Я хотя бы могу ими касаться всего, — практически шипит мужчина, и без того раздосадованный неудачей. — Твою ж... Прости. Правда. Я... Накахара, сморщившись, отмахивается от него. «Твои идиотские шутки иногда могут повеселить, несмотря на их аморальность. Я привык.» — А я-то думал, почему ты не ворчишь. У Чуи отсутствует желание работать, учиться, шевелиться, лечиться. Стоит только представить, что ждёт его совсем скоро, и вот — апатия на связи. Он тыкает вилкой в кружок огурца, осознавая, что аппетита нет так же, как и смысла что-либо делать. Осаму мешает кофе, бренча по стенкам кружки излюбленной небольшой ложкой, и пристально смотрит в глаза. Обычно подобное он использует в работе: наблюдает, давит, молча принуждая говорить правду. Психология — интересная, всё-таки, наука. Вот только Накахара не ответит ему и не будет тратить время на то, чтобы написать. Будет так же выжидающе смотреть, вот и всё. — Напоминаешь подростка из какого-нибудь сериала. Причём того самого, который перепихнулся с какой-то девицей, а потом оказалось, что не совсем удачно, и вот теперь он думает о смысле своей жизни, особенностях человеческой физиологии и прочих умностях. Ну или о предательстве презика. Валяй, я сегодня добрый. Особенно если ты как-нибудь умудришься назвать меня папочкой! Чуя вздыхает. Нет даже желания ответить этому кретину как-нибудь неприятно. Дазай однозначно не всегда выбирает удачные способы его отвлечь... Хотя, учитывая, что все мысли в голове сразу оказываются вымещены недовольством — в целом, схема вполне рабочая. — Так, — Дазай ставит чашку в сторону, укладывает руки на столе, сцепив пальцы в замок. — Я уже убедился, что, если ты не шипишь, всё плохо. Чего случилось, солнышко? Ещё раз вздохнув, но уже с выражением какого-то сожаления, Накахара пуляет злосчастный огурец в Осаму, используя лишь собственную меткость и вилку. К несчастью, снаряд оказывается перехвачен чужой тарелкой, в которую он валится, не пролетев каких-то жалких десяти сантиметров. Ну, может, чуть больше. — Замечательно. Надо сводить тебя в пейнтбол на днях. Вероятность выигрыша гарантирована. Другой команды, но это уже не так важно. Так что там с твоим настроением? Резкий накат комплексов? Мужчина при помощи щелбана отправляет к Чуе крышку от бутылки с водой. Тот, сощурившись, таким же образом толкает её назад, даже не смотрит на крошечную победу: крышка прокатывается между двух стаканов. — Это война, — Осаму тоже щурится, расставляет руки. — Да начнётся пора настольного хоккея. Кто проиграет, тот и моет посуду. Накахара чуть косит глаза, чтобы «договорились» вышло ровнее, и проговаривает губами нечто явно нецензурное, когда Дазай, воспользовавшись этим, отправляет крышку пролететь между тарелкой и сахарницей — уже его импровизированными воротами. — Жизнь жестока, милый мой. У тебя есть десять минут на то, чтобы отыграться, если не хочешь стать мыльным рыцарем дня.

***

Дазай посуду мыть не любит, но «жизнь жестока, милый мой». Эту фразу Чуя готов написать на листке и приклеить мужчине на лоб, чтобы вдруг не забыл. Правду говорят, что нельзя праздновать победу до полного разгрома вражеских войск. И ведь Накахара нарочно вышел раньше, чтобы ещё и по поводу медлительности Дазая повозмущаться, пускай и в очередном блокноте. Иногда хочется попытаться пошутить, что скоро они будут даже в ванной и туалете, чтобы уж наверняка. Осаму настоял, чтобы все писчие принадлежности были в каждой комнате, где они могут пересекаться, то есть практически везде. В ванную, наверное, тоже засунул бы, да из-за её размеров вместе они туда не пойдут. Если только потом. Когда всё уже будет, чёрт возьми, хорошо. Накахара корчит непонятно что, используя все возможности своей мимики. Дазай смотрит на него осоловело, жалеет, что язык глухонемых так и не выучил. Правда, вряд ли это он. — Садитесь, принцесса. Чуя, как обычно заняв заднее пассажирское, сразу берёт в руки телефон, избавляя себя от взглядов и разговоров водителя. Те часто пытаются завязать диалог или всем своим видом показывают, как они удивлены гнетущему молчанию, моментально появляющемуся в присутствии этих двоих. Дазай называет адрес, кивает, рассмотрев точку в навигаторе. Ему очень хочется увидеть, как будет вести себя его соулмейт. Накахаре возвращение в больницу не должно, по мнению Осаму, напоминать ничего хорошего. Но попросить повернуть зеркало не хочется, а наблюдать через телефон или повернуться — палевно. — Всё хорошо? — уточняет он чуть дрогнувшим голосом. Чуя в ответ один раз щёлкает пальцами — «да». «Психиатрическая клиника имени Фрэнсиса Скотта Кей Фицджеральда» находится, ради тишины, во благо покоя клиентов, на окраине города. Чуя это место не любит. Плохие воспоминания, далеко от центра, к которому он так привык, и очень мрачно. Осенью и зимой здесь всё напоминает кладбище: голые старые деревья, плач, молитвы. Последнее, по мнению Накахары, здесь вообще бессмысленно, потому что «голова и всё, что внутри, помимо мозгов», вряд ли купятся. Можно, конечно, понадеяться на «плацебо» — во что только человек не поверит, будучи на грани. Чуя ведь всё ещё не знает, что часть его лечения проходила с помощью этой хитрости. Чуя грустно усмехается, думая, что такого рода больницы можно назвать кладбищем души — до тошноты романтизировано, но отчасти правдиво, ведь именно здесь люди получают окончательные диагнозы. Он чуть заворачивает рукава кофты, чтобы посмотреть на время. 10:01. Опаздывают всё-таки. Наверное, не стоило убивать пятнадцать минут на игру в тот хоккей. Зато как лихо победил! Таксист за всю дорогу ничего не пытается произнести, даже почти не смотрит на столь хмурых пассажиров, зато, когда до больницы остаётся минут десять, начинает заметно нервничать. Неужели они с Дазаем так похожи на безжалостных убийц? Психопатов? Машина скрипит, разворачиваясь в обратную сторону. Чуя морщится от этого, выглядит несколько измотанным и раздражённым, а на самом деле испуган. Вот сейчас они зайдут, он снова увидит своего лечащего врача и, наверное, будет стараться извиниться за такое бессовестное игнорирование попыток помочь. — Так и знай, Чуя: передумать не получится. В одеяло запеленаю, грузовик вызову и в сейф запихаю, чтобы тебе спокойнее было, но лечиться ты будешь. Чуя сейчас с радостью попытался бы обречённо простонать и ругнуться, если бы надеялся на чудесное мгновенное исцеление. — Шлёпай в ритме вальса, мы и без твоих невероятных тягомотностей опоздали. Накахара сжимает руки в кулаки, гордо вскидывает голову и идёт, не глядя под ноги. Дазай рад, что эти дорожки каждый день подметают и ему не придётся призывать магию воздуха, чтобы почти ревностно удержать парня от свидания с асфальтом. Совсем тихо звенит колокольчик, на встречу выходит всё тот же Марк Твен — улыбающийся и довольный. — Здравствуйте, — проходит к столику, находящемуся возле противоположной от ресепшена стены, оставляет там бланки и по ручке и карандашу. — Вы оба должны заполнить эти документы. Можете по очереди, потому что доктор Мелвилл уже ждёт вас у себя. Кто пойдёт первым? Твен не торопит с ответами и действиями, а сам действует слишком быстро: вот он воспользовался кофеваркой, а вот уже держит в руках телефонную трубку, чтобы оповестить о наконец пришедших пациентах. — Чуя, естественно. Я иду красивым автоприцепом «на-всякий-случай», — Осаму чувствует на себе взгляд, полный тихого праведного гнева. Вдох — выдох. Дазай прав: ему нужно это дурацкое лечение, если не хочет шарахаться до конца жизни. Осаму легко улыбается, машет вслед рукой и обещает, что будет паинькой. Бесит. Но Накахара почему-то пытается слабо улыбнуться в ответ. Он поднимается на второй этаж, обхватив самого себя руками. В этих стенах он чувствует себя не в безопасности, паническая атака и страх следуют за ним по пятам, так и норовя схватить. Все пациенты находятся не в этом, центральном, корпусе, а персонал до жути учтив, но он боится, что кто-нибудь окликнет, чтобы уточнить что-нибудь, или неожиданно выйдет из-за двери, коснувшись или толкнув. Да, здесь множество врачей и Дазай, так что кто-нибудь точно сможет его успокоить после чего-то такого, но настроение на посещение больницы и дальше будет подорвано. Чуя шаркает ногами по небольшому ковру, тихо стучится и вздрагивает от слишком быстрого ответа. Такого скорого, словно Герман всё это время ждал, стоя под дверью. Ах да, Марк ведь позвонил. — Ну, здравствуйте, Накахара, — мужчина откладывает журнал в сторону, смотрит за действиями парня над очками, чуть наклонив для этого голову. — Посвящайте в происходящее в жизни, а то неудобно было спрашивать вашего друга. Чуе определённо неловко. Врач ведь догадался, что здесь есть что-то «неправильное». «О чём вы?» — буквы получаются несколько кривыми от волнения, парень опускает руки на колени и царапает ноги через перчатки. Звук ему самому кажется ужасно громким, но Мелвилл, вроде бы, ничего не слышит, либо профессионально делает вид. — Дазай Осаму, — кивает мужчина, когда сверяется с журналом посещений. — Ещё немного, и он у меня поселится. «Так часто заходит?» — Не то чтобы... Но в последнее время зачастил, да. И всё о вас да о вас, Накахара. Интересно, не так ли? «Мы вроде как “связанные”», — жмурится, разворачивает бумагу к врачу. — Очень интересно. Не часто встретишь подобное. Но поздравляю: повезло, можно сказать. Приятный человек. Сами что думаете? «Мне всё равно страшно.» — Он что-нибудь делает? «Иногда.» — Конкретизируйте, Накахара. Вы же будущий юрист. Парень вздыхает, удобнее перехватывает ручку. «Обнимает.» — А разрешение спрашивает? — всё же уточняет Герман, припоминая собственный совет по этому поводу. «Практически всегда. Иногда на него словно находит что-то и Дазай совсем не контролирует эти нежные порывы», — быстрее пишет Чуя и пририсовывает злобную рожицу. — Ну, его тоже можно понять. Дазай иногда жалуется на ваши «психи, гнев и беспричинную ненависть», как он говорит. Прокомментируйте... Всё происходящее напоминает допрос. Чуя часто думает, что всё было бы проще, если бы он мог говорить. Половина проблем просто иссякла бы, потому что он просто был бы в состоянии сказать то, что думает, а не держать в себе. Чуя жалуется. Долго, старательно выписывая всё, что его действительно волнует. Он тратит на это два часа и неизвестное количество бумаг. Знает, что Мелвилл сохранит их все, но это, вроде бы, правильно. «Но я хочу лечиться», — специально поднимает голову, смотрит в глаза врачу настолько серьёзно и уверенно, насколько только может позволить себе человек с его заболеванием и мыслью, противной, сильной, а состоящей всего лишь из местоимения и существительного: «Я — шлюха». Именно так называл его Кадзии, когда насиловал, тянул за намотанные на кулак волосы. Он говорил, что Чуя настолько красив, что самый ужасный гомофоб не удержится. Говорил, что видел каждый «заигрывающий взгляд», отправленный кому-то другому, и упорно орал «продажная шлюха», «давалка», игнорируя хриплые крики и мольбы, кровь, заструившуюся из неразработанного порванного тела. Герман скрипит зубами, надеясь, что Чуя быстро выйдет из омута воспоминаний и перестанет трястись, смотреть испуганно вперёд себя и одними лишь губами произносить «хватит».

Он всё-таки вспомнил всё сам.

***

Осаму стоит перед кроватью на коленях, дышит на руки и иногда меняет положение затёкших ладоней, на которых лежит его лоб. Он не знает, за что именно извиняется перед Чуей, но просто сидеть рядом ему не дают неизвестно откуда взявшийся стыд и гнев на самого себя. Он иногда вздрагивает, скребёт пальцами по железной поверхности под матрасом. Я обязан вылечиться, — думает Накахара, заметив пальцы, задрожавшие, когда он захотел хотя бы коснуться головы Дазая, сказать, что всё будет хорошо, ему уже лучше, он обязательно выздоровеет. Осаму привык слышать в ответ на свои слова лишь гнетущую тишину. Привык пытаться читать по губам и предугадывать, что именно хочет сказать Накахара. «Я хочу домой», — молча шепчет тот, а мужчина понимает просто интуитивно.

***

— Чуя, — зовёт Дазай и поворачивается сразу, зная, что ему никак не ответят. — Мы выходим на следующей. Я кое-что придумал. Тебе должно понравиться.

— Как я могу ему помочь? — спросил Осаму, облизывая сухие дрожащие губы. — Просто сделайте его, наконец, счастливым, — мужчина правда не знает, что посоветовать. Да и не входит это в его обязанности.

Накахара шмыгает, кивает. Идеи Дазая не нравятся ему даже больше, чем сам их генератор, но деваться, похоже, некуда. Они сразу поспешили извиниться за произошедшее и уйти, когда Чуя окончательно пришёл в себя. Шли молча и тихо, отдалившись друг от друга метра на четыре. Дазай не хотел отвлекать Накахару, а тот и не собирался думать о том, чтобы остановиться и спросить, куда они вообще идут. Так и добрались до остановки, сели на автобус. Чуя, как обычно, встал в углу, а Дазай — напротив, спрятав собой от остальных людей, потому что его прикосновение, — в случае толкотни или тряски, — парень, может быть, сможет вытерпеть. Идея не доехать до остановки, где они сделают пересадку, Чуе не нравится так же сильно, как и то, что перед ними парк. Он живёт в Йокогаме с момента поступления в универ, часто проезжал мимо этого места, но никогда здесь не был. — Пойдём? Чуя пожимает плечами. Между ними — палка. Каких-то жалких двадцать сантиметров, контролируемых этой веткой. «Я хотел бы сейчас взять тебя за руку, но не стану. На это ещё вся жизнь будет», — улыбнулся Дазай, протягивая эту сомнительную вещицу. Вот и идут, как два идиота. Накахаре нравятся яблоки в карамели, сахарная вата и аттракцион «Вальс», обычно обзываемый просто «ракушкой». Может быть, ему даже нравится Дазай. Осаму рад, что Чуя всё-таки улыбается, когда мужчина говорит ему об измазанном в мороженом уголке губы и показывает на своей. Дазай прыгает на бортик фонтана, словно ребёнок, утягивает немного протестующего парня за собой. Сначала Чуя хмурится, но потом, когда Дазай поворачивается и идёт спиной вперёд, из-за чего приходится жестикулировать, предупреждая о поворотах, снова начинает немного улыбаться. Осаму специально идёт по другому ответвлению, чтобы они оба чуть-чуть намокли. От Накахары даже слышится нечто, похожее на радостный смех, только беззвучный. Хорошо, что он не знает, что этот день — украденный выходной Германа Мелвилла. И, наверное, его куда проще сделать счастливым, чем поначалу боялся Дазай.